— Зачем я тебе нужна? — это было почти беспомощно, робко, с надломом. Это было с несвойственной мне нежностью, но. Но это всё ещё был тот же зверь, который кричал на Иру, потому что ему нравилось. Просто в этот раз он получал желаемое другим путём. Кусал нежно.
Этот зверь манипулировал, подавлял, ломал, потому что дышал. Потому что не мог иначе. Он говорил на таком языке. Вполне возможно, что это значило «люблю».
Я жадно вглядывалась в его реакцию, когда он повернул ко мне голову. Нет сомнений, что он не видел зверя — он усмехался, как будто снова поймал дротик. Как будто «да кого ты пытаешься обмануть, с кем пытаешься играть, девочка?»
Но у него не получилось скрыть «
Может, я всегда видела это?
И тут же, отбирая власть:
— Сам не знаю.
Я вполне искренне оскорбилась. Выбежала из балкона, затушив сигарету о пепельницу, хотя хотела о его лицо, но почувствовала, как меня дёрнули за руку.
Он вгрызся в меня поцелуем, и в этом не было ничего от осторожности, которой он кормил меня всё это время. В этом была резкость, раздражение, которое он не высказывал мне в лицо. Злость на то, что я пыталась проделать с ним, и она была настолько искренней, что меня прошибло дрожью.
Так было всегда во время поцелуев — он собирался, максимально контролировал себя и говорил этим поцелуем точно то, что хотел сказать, а я расплывалась, как воск. Вот и сейчас — он злился, а я издала полувыдох-полустон в его губы, чувствуя, как он надавливает большими пальцами на мои щёки. Как он обхватывает мою шею, чувствуя кожей зашкаливающий пульс.
— Для секса, что ли? — саркастично выплюнула я, слегка отстраняясь.
— Может быть, — выдохнул он. Его грудь дёрнулась в порывистом, учащённом дыхании. Его потемневшие глаза смотрели на то, как я сглотнула наживку, лихорадочно поблёскивая. Вечные кошки-мышки.
— Ну тогда, забирай, — я сбросила с себя пальто. Он был бесстрастен, но кадык дёрнулся, выдавая его, когда он смотрел на мои слегка трясущиеся руки, расстёгивающие пуговицы платья.
От этого у меня самой билось сердце, как у калибри. Часто-часто — она ведь такая маленькая.
Наверняка глаза у меня были огромные и испуганные, слегка влажные, потому что весь мир обострился, и мне не удалось это скрыть. Он так пристально смотрел, что точно заметил. Я боялась, что вот-вот заплачу, но мне так хотелось выдернуть из себя ту же отчаянную дерзость. Вздёрнуться на виду у всех.
Он сидел на кровати, а я на его коленях. Это чувствовалось одновременно так остро и так притупленно-смазанно — то, как я отчаянно целовала его, запутываясь руками в волосах. Теперь я была резкой. Он же часто и поверхностно дышал носом, будто он выносил какую-то боль. И снова — эти прикосновения, осторожные, еле-еле, будто я вот-вот рассыплюсь. По волосам, по рёбрам, спине — и никогда откровеннее. Вроде бы опускаясь к бёдрам, но тут же отскакивая, будто пугаясь. Мои кости ломало как от температуры — от этой хрупкости момента и нежности, которой я никогда так ясно от него не ощущала.
Я чувствовала, как часто бьётся его сердце под моей рукой, как сильно оно бьёт мою ладонь, в отличие от моего, маленького и трусливого. Но мне всё равно от него тоже было больно, всю жизнь не могла вынести его метаний, того, как оно постоянно рвётся куда-то.
Я представляла, что будет дальше. Но будто до конца не осознавала, будто это сон, будто я должна просто как сомнамбула это переспать. В спячке, в коматозе.
Мои движения были неосознанные, замедленные. Не было ужаса. Была просто эта притупленность, будто весь мир остановился и я пустыми глазами наблюдаю за тем, что происходит. Между нами мелькали призраки того мужика из клуба и Дементьева.
И вдруг он, издав краткий, едва слышный стон, отодвинул меня от себя, заставляя слезть с колен.
Отвернувшись, он глухо и с каким-то надрывом сказал:
— Нет, я не могу. Просто не могу.
Он задыхался как от удара в солнечное сплетение.
Я смотрела в одну точку.
Видимо, не для секса.
Это настолько фантомные картинки, что мне приходится ловить их краем глаза, пока они не убежали. Размытые, нечеткие, пугливые, как наше счастье. Порой я боюсь, что этого не существовало. Что это как боль в отрезанной конечности — боль всего лишь призрачная.