Криптонит полностью

Вот оно как. Вот такая она, реальность. Вот такая она, война. Что ж, посмотрим, кто кого.

Пусть доспехи и фальшивые, но всё же они приросли. И всё же я боец. Во мне не было ни капли беспомощности.

А он любил мою беспомощность. Наверное, поэтому ничего не вышло.

Я так многое хотела сказать ему. Я хотела просить его. Хотела выкричаться ему, выплакаться.

Но встретив этот полувопросительный взгляд, я снова застыла как перед стеной.

Я стояла на его пороге, запыхавшаяся, перед ним, просто глядящим на меня сверху вниз. Слегка опустив голову для этого.

И что-то во мне разом зарыдало.

Я никогда не преодолею эту стену. Никогда.

Я могла бы биться, воевать, но в реальности я не могла поднять даже руку. В реальности во мне всегда застревал этот вздох, когда я встречала эту отрезвляющую реальность в его глазах.

В реальности меня всегда настигал жгучий стыд, и я сжималась.

«Почему ты такая глупая, Юдина?

Думать будем, Юдина?»

Жизнь — это не бульварный любовный роман, и в жизни всегда будут неловкие паузы, несовпадения и отсутствие театральности, когда он берёт тебя под венец, вы бунтуете против системы, танцуете вальс и проносите любовь до конца жизни.

Что-то во мне рыдало.

Я поджала челюсти и подняла на него упрямый взгляд. Ничто не выдало этого вымученного во мне.

Сквозь приросшую маску не видно ничего. Я хотела её отодрать, но больше не могла. В этом главный сюрреалистичный ужас моей жизни.

— Ты что-то хотела, Юдина? — он приподнял брови, поторапливая меня.

Юдина. Всегда Юдина, никогда — Юля.

— Нам нужно… — я даже не могла произнести слово «расстаться», потому что не чувствовала, что имею на это право. Всё это было так смехотворно. — Прекратить это. Это всё.

— Хорошо, — бесцветно ответил он.

Вот и всё.

А дальше — дед сочится самодовольством, когда я говорю, что я согласна, дед не видит скрытой ненависти в моём взгляд, он думает, я проиграла;

А дальше — я плачу у Иры на плече, она гладит меня по спине и с сожалением шепчет: «Я же говорила, детка, я говорила».

И я выгоняю её с криками — очередного человека, который по-настоящему любил меня.

Я сползаю по стене, рыча в кулак — всё-таки есть иногда в жизни театральность.

Вот и всё.

Я не думаю о том, правильно ли я поступила.

Я просто знаю, что было бы со мной, если бы он отверг меня.

От меня бы просто ничего не осталось.

И я снова сделала это первой.

Выпускной — это нечто очень странное и щемящее. С тебя будто сдирают кожу, и ты, ничего не понимающий, одновременно и плачешь, и смеёшься.

Выпускной наступил так быстро. Вот ещё недавно вы сдавали ЕГЭ, тряслись, ссорились, дрались, расставались, — а потом вы вдруг, в красивых платьях, запускаете шарики в небо, и смущённо смеётесь, незаметно утирая слёзы. Ваш красивый макияж, сделанный в салоне, из-за которого вы чувствуете себя невероятно взрослыми. В вас рождается это взрослое, волнительное, и вы трепещете, пересекаясь взглядами с мальчиками в костюмах, и всё как будто по-другому. Они как будто тоже взрослее.

Вы визжите, глядя на эти шарики. Вы фотографируетесь даже с теми, кто вам не нравится, и снова взбудораженно смеётесь.

— Вы на пороге взрослой жизни. Так радуйтесь же, выпускники! Отметьте это вином, и гуляйте до рассвета — ваша жизнь только начинается!

Мы смеёмся — Сан Саныч, как всегда, в своём репертуаре. Он такой возбуждённый.

«Когда-то вы будете с грустью вспоминать это прекрасное время. С грустью вспоминать тех, с кем дружили тут, с кем враждовали. Потому что школа — это особенное время».

Я поправляю красную ленточку выпускника.

Мы пересекаемся взглядами с Верой, которая стояла на другом конце нашей линейки, а потом обе отводим взгляды.

Тогда я думала, что нам всё наврали. Что я никогда не буду вспоминать это с радостью. Что я всегда буду ненавидеть Веру.

Но взрослые нам не врали — это понимаешь уже взрослой. Я никогда не думала, что буду вспоминать, как мы с Верой падали в снег, как мы с Верой и Насвай обсуждали планы в библиотеке, со слезами на глазах — но вот она я.

Всё меняется. Но что-то остаётся — Вера, что бы ни произошло, всегда останется рубцом на сердце. Есть люди, с которыми вы всегда будете незримо связаны.

Мы были такими до боли живыми.

А потом был вальс под музыку из мультфильма «Анастасия», который мы репетировали со смехом, но который сейчас выглядит так, как он должен выглядеть, — серьёзно и нежно. Мамы утирают глаза платочком и смеётся друг другу: «Какие уже взрослые, а только вчера в первый класс вели!»

И во время этого вальса, незаметно от других, мы сталкиваемся друг с другом взглядами — и тут же отводим глаза. Это всегда было воровато. Это всегда было с невесомой болью.

Но тогда это ощущалось совсем по-другому — будто нам так надо было в последний раз оторвать друг от друга чуть побольше. Чтобы потом было чем жить.

Он из того места, где стояли другие учителя, смотрит на то, как наши руки с одноклассником пересекаются, а потом отводит взгляд.