Всё разрушалось — вот что это было. И я спряталась от этих разрушений в туалете, который когда-то был нашим с Верой.
Я не плакала, лишь прислонилась лбом к холодному кафелю. Наверное, меня лихорадило, потому что, когда я оказалась в его объятиях, мне показалось, что он такой же холодный. Я дрожала — он такой неколебимо спокойный. Твёрдый.
— Тише, тише, — шептал он, гладя меня по волосам. Я не понимала, почему он меня успокаивает, ведь мне совсем не больно и я не плачу. Я не могла вдохнуть. Он поднял мой подбородок, заставляя смотреть в глаза, и я безропотно поддалась — впервые. Я просто устала. — Всё будет хорошо. Скоро это закончится.
Концентрированное щемящее, словно он не верил, что я была в его руках, невесомое и удивлённое, в васильковых глазах, — впервые истинное.
И сейчас я впервые почувствовала, как он задерживает дыхание перед тем, как посмотреть на меня.
Я впервые почувствовала, как дёргаются его пальцы, только прикоснувшись моей кожи — словно он хочет их отдёрнуть, но не может не, словно что-то в нём задыхается и дрожит.
Наверное, это был единственный момент правды между нами — когда что-то выдиралось из него с треском сквозь разорванную плоть, и с этим треском падали бастионы. И я чувствовала его горечь от поражения — в том, как он вдыхал запах моих волос и что-то в полубреду шептал. Помню только одно слово, произнесенное на надломе, словно на большее он не был способен: «Блять, блять, блять…»
Между нами был блуждающий нерв, и он, в конце концов, застрял в нём, оглушив его. Заметавшись в нём. В действительности, я всегда была слепа к этому — к тому, как этот нерв свербил в его взгляде на меня.
Я помнила это — невыраженное, не до конца понятное. Мне не удаётся понять, что это, потому что он снова отводит глаза, не давая мне себя разгадать, и для меня это на долгие годы остаётся повиснувшей в воздухе тайной. Я пойму только через много, много лет, что это было. Когда буду вспоминать его.
Он даже тогда меня опережал. Я, слепая, глухая — и он, конечно же, всё понимавший.
Держа меня, застывшую, хмурую, стальную, в руках, он понимал, что я никогда не смогу принять его нежность.
В этом месте в моей душе перелом, после которого она срослась неправильно. Она не знает, что такое мирная жизнь.
— Юля, нам нужно поговорить.
На тот момент я так устала. Так что я просто безропотно пошла за Ирой в холл — где на диванчике уже сидел дед, расслабленно попивая свежесваренный кофе.
— А, вот и непутевая внучка пришла… — он холодно приподнял бровь. В моей опустошенной душе слабо зашевелилась злость. Я теперь так ясно видела, кто передо мной. Всё его самодовольство. Всё его… всё. — Я вообще-то приехал не для разборок с твоими хахалями. Хотя теперь я, получается, убью двух зайцев.
Мне стало немного тревожно.
— Юля… у твоего отца… финансовые трудности, — Ира хрустела пальцами.
— Снова проиграл дом? — скучающе спросила я, не понимая, куда они клонят.
— Я не буду вдаваться в подробности, тебе это ни к чему, но всё очень серьёзно. И нам нужна будет… твоя помощь.
— Не лебези ты так перед ней, Ирочка, — презрительно махнул на меня рукой дед. — Я всё устроил. После школы тебе придётся выйти замуж.
— Чего? — хохотнула я в шоке. Мне просто не верилось в эту дешевую мелодраму. — Мы что, в средних веках? Какой замуж?
— Ты ещё и спрашиваешь? — я видела: дед снова начинает злиться. Теперь у меня не было права голоса в этом доме. — Это же для тебя будет лучше — лучше, чем этот твой учителишка! Это обеспеченный человек! С бизнесом! Он любезно согласится решить наши проблемы, а тебе, неблагодарной, стоит радоваться!
— Радоваться? Что вы, как кобылу, меня продаёте? — зло засмеялась я. — Мои планы вас настолько не интересуют?
Я не могла поверить. Переводила всё ещё полный смеха взгляд с виноватой Иры на непреклонного деда.
— А ты хочешь жить на улице? Я всего лишь профессор, у меня нет таких сумм, вы меня и так всего выдоили, а на твоей мачехе пятьсот штук кредитов по вине твоего отца! И этот её убыточный базар, кредиты за который тоже плачу я! Выйдешь замуж и как миленькая!
Я заорала, топнув ногой по полу.
— Вы просто охренели в край! Никуда я не выйду ни за какой замуж! Я люблю Сашу и буду с ним!
— Юля, — мачеха прикрыла глаза, словно ей невыносимо было слушать мой ор. И снова потёрла пальцами виски. — Перестань истерить и вести себя как глупый ребёнок. Хоть раз подумай как взрослая.
Когда ты всю жизнь кричишь, кульминация наступает, когда ты замолкаешь.
Или понимаешь, что всё это время кричал на фальшивой частоте.
Так что я просто больше не могла произнести ни звука — эта тишина повисла в воздухе.
А потом — шапка, пальто, хлопнувшая дверь, крик Иры вдогонку:
— Ты думаешь, ты ему нужна?
Второй человек говорит мне это.
Но я всё равно бежала, бежала к нему, утопая в снеге, как когда-то после того ужина. Ища хоть какого-то спасения.
Я бежала, чувствуя, как от бешенства застилает глаза, и периодически издавая злые смешки.