Он тоже сидел в кабинете вместе с директором и дедом.
— Но, — Сан Саныч неуверенно переводит взгляд с деда на Александра Ильича. Я впервые чувствую такое спокойствие и уверенность. Дед чувствует лишь злость, которую скрывает за надменной улыбкой. — Девочка говорит, что это неправда. И мы ничего не подобного не замечали. Это всего лишь клевета и сплетни. Юля и Александр Ильич дополнительно занимались, причем далеко не всегда ладили…
— Я понимаю, вам трудно признать, что это происходило прямо у вас под носом, — со своим любимым снисхождением кивает дед. — Не хотите позора, я всё это понимаю. Но и вы меня поймите — я буду защищать свою внучку даже в суде, если придётся.
Со стороны это действительно выглядело как забота. Я фыркнула.
— Ваша девочка не нуждается в защите, — в конце концов, разозлился Сан Саныч. — На каких основаниях вы обвиняете учителя во всяких непотребствах?
— Посмотрите на это, — дед точно так же, как дома, кидает на стол наши селфи. Александр Ильич так натурально фыркает, что я ему завидую.
— Мы сделали фотографии на радостях после второго места на конференции. Не вижу в этом ничего плохого.
— А эти подписи? «Когда ты уйдешь от меня, сделай это в дождливый день, чтобы я не плакала в одиночестве?» — передразнивает он. — Что вы меня все за дурака держите?
— Я… какое-то время назад Александр Ильич мне нравился. Но он бы никогда не ответил на мои чувства. И никогда не давал повода думать, что что-то между нами может быть. Я не знаю, почему дед решил… он слишком волнуется за меня…
— Разве вы не видите, как она его покрывает? Что это за разговор слепого с глухим? Я требую его увольнения!
— Я не буду увольнять учителя, который поднял успеваемость по физике в три раза. Это всё ваши сказки и домыслы. Вопрос закрыт.
— Прекрасно. Тогда я свяжусь с прокуратурой, просто замечательно!
Я ничего не чувствовала, я просто трескалась. Вера была бы счастлива.
Я всю жизнь была оголённым проводом. Но быть обнажённой перед толпой — это не то же самое. Мне хотелось бить всех электрическим током и дальше, чтобы ко мне никто не смел подходить, но это больше не работало. Они говорили. Они смотрели. Они смеялись. Я стала нелепой сплетней, чем-то диким. И — посмешищем. Их больше не пугал мой ток, теперь они думали, что я такая же как все, а значит, в меня можно тыкать пальцем.
— Кать, я просто не понимаю… Я-то думала, почему он меня бросил… а он всё это время мутил с малолеткой, ты представь!
— Ну и дела, Ир… кошмар, посадить его мало!
Я так мечтала, чтобы она узнала, что он мой.
Она смотрела на меня недоумённо, словно не понимая, что он во мне нашёл. Наверное, погасшее лицо — это не то, что вызывало ревность. Я не могла её за это винить.
Мне хотелось сказать, прямо в её гармоничное лицо: «Да, это я, да, это со мной он всё это время был, меня любил!». Я смотрела на неё — светловолосая, с правильными чертами лица, высокая. Она как моё отражение, только лучшее отражение. У нас были одни и те же исходные данные, но сделали мы с этими данными совершенно противоположное.
И я, как тёмный, искривлённый двойник, всегда буду ей завидовать.
