Неторопливо отойдя в сторону, он повернулся на каблуках, охватывая взглядом весь круг Нависших Камней. Я заметил, что недавно отрощенная борода его была рыжеватой и вилась; он стал отпускать волосы подлиннее, а на шлеме вспыхивал золотой венец. Глаза его голубели, как дым костра в лучах солнца.
Наконец наши взгляды встретились.
— Ты не зря улыбаешься. Это и правда впечатляет.
— Это от облегчения, — ответил я. — Правильно ли я сделал все расчеты — вот что уже несколько недель беспокоило меня.
— Треморин мне рассказывал. — Он медленно, оценивающе посмотрел на меня. — И он передал мне твои слова.
— Мои слова?
— Да. «Я наброшу на его могилу покров, сотканный из самого света».
Я промолчал.
Утер медленно добавил:
— Я уже сказал, что мне нет дела до пророков и попов. Я лишь солдат и думаю как солдат. Но это — то, что ты сотворил здесь — это я могу оценить и понять. Может быть, в конце концов нам удастся договориться. Я уже сказал, что буду праздновать Рождество в Винчестере. Ты поедешь туда со мной?
Он спросил, а не приказал. Меня отделял от него камень. Это было началом чего-то, но чего, мне еще не было явлено в видениях. Я покачал головой.
— Может быть, весной. Мне бы хотелось посмотреть на коронацию. Но заверяю тебя, если я буду нужен, то явлюсь на твой зов немедленно. Теперь же я должен ехать домой.
— В эту земляную нору? Что ж, если тебе так угодно… Видит бог, не много же тебе нужно. Нет ли чего-нибудь, что ты хотел бы попросить у меня? — Он обвел рукой молчаливо стоявший вокруг нас ряд камней. — Люди не очень-то одобрят короля, не наградившего тебя за такое.
— Я уже получил свою награду.
— Теперь насчет Маридунума. Тебе больше было бы к лицу жить в доме твоего деда. Возьмешь его?
Я покачал головой.
— Мне не нужен дом. Но ту гору я бы принял.
— Ну и бери. Мне говорили, в народе ее уже зовут Горой Мерлина. Рассвело, кони могут замерзнуть. Если бы ты когда-нибудь был солдатом, Мерлин, знал бы, что есть лишь одно, что важнее могил королей — не дать коням застояться.
Он снова хлопнул меня по плечу, повернулся так, что взвился алый плащ и зашагал к поджидавшему его коню. Я же пошел разыскивать Кадаля.
Когда наступила Пасха, я так и не собрался покинуть Брин Мирддин (Утер, верный своему слову, отдал мне эту гору с пещерой, и люди стали уже считать, будто названа она так скорее по моему имени, нежели по имени бога, а потому и прозвали ее Мерлиновой горой), но тут пришло послание от короля, в котором он настоятельно просил меня прибыть в Лондон. На этот раз речь шла не о просьбе, а о повелении, и столь настоятельном, что король, дабы избежать каких-либо проволочек, связанных с возможным ожиданием попутчиков, послал мне сопровождающих.
По дорогам в те дни все еще было опасно передвигаться группами менее чем в дюжину человек, во время поездки люди не выпускали из рук оружия и держались настороже. Те, кому было не по карману нанять охрану, ждали, пока не подберутся попутчики, а торговцы даже складывались, чтобы заплатить вооруженной охране за сопровождение.
В необжитых местах было по-прежнему полно уцелевших беглецов из армии Окты и оказавшихся отрезанными от дома ирландцев, встречались иногда и заблудившиеся саксы, тщетно пытавшиеся скрыть свою белую кожу — если их узнавали, то охотились за ними безжалостно. Весь этот люд видели в окрестностях ферм, они скрывались в горах, болотах и чащах, устраивали внезапные дикие набеги в поисках пищи и следили за дорогами, поджидая одиноких или слабо вооруженных путников, сколь бы жалкими те ни были. Любой, имевший плащ и сандалии, считался богачом и хорошей добычей.
Это не удержало бы меня от поездки из Маридунума в Лондон вдвоем с Кадалем. Ни один бродяга или вор не выдержал бы моего взгляда, не говоря уж о риске получить от меня проклятие. Со времени событий у Динас Бренина, Киллара и Эймсбери слава моя распространилась широко и все более разрасталась благодаря песням и рассказам — пока и сам я почти не перестал узнавать свои дела.
Динас Бренин также был переименован, он стал называться Динас Эмрис — отчасти в признание моих заслуг, отчасти же в память о высадке Амброзия и о крепости, которую он там воздвиг. Жилось мне ничуть не хуже, чем во дворце моего деда или в доме Амброзия. Ежедневно перед пещерой оставляли подношения — вино и продукты, а бедные, которым нечего было предложить в обмен на полученные от меня лекарства, приносили дрова, или солому на подстилку для коней, или помогали что-то строить, или мастерили какую-нибудь простую мебель. Так с удобством и в мире провели мы зиму, пока однажды в начале марта в долину не примчался верхом, оставив сопровождающих в городе, гонец от Утера.
Это был первый сухой день после более чем двух недель непрерывного дождя вперемежку со снегом и ветром, и я поднялся на холм над пещерой — поискать первые побеги лекарственных трав.
