В руки мои холодно лег хрустальный шар. Я смотрел вниз, вглядываясь в его глубины. Там лежал маленький и совершенный в своей миниатюрности город с мостом, текущей рекой и крохотным, спешащим по ветру суденышком. Вокруг вверх и вниз по склонам простирались поля; все это искажалось и изгибалось в извивах хрусталя, пока поля, небо, река, облака не обрамили город с его людской суетой подобно тому, как листья и чашечки цветов обрамляют готовый распуститься бутон. Казалось, весь этот край, весь Уэльс, всю Британию могу удержать я в своих ладонях — и земли эти представлялись мне маленькими, сияющими и застывшими, будто угодили в янтарь. Я смотрел вниз, на свернувшиеся в хрустальный шар земли, и знал, что ради этого я и был рожден. Время мое пришло, и я должен принять это на веру.
Хрустальный шар растаял в моих сложенных чашей ладонях и превратился в холодную от дождя пригоршню собранных мной растений.
Я уронил их и поднял тыльную сторону ладони вытереть залитые водой глаза. Картина внизу изменилась: фургона и суденышка не было уже видно; город лежал передо мной недвижимо.
Я спустился к пещере, где застал Кадаля, суетившегося у кухонных горшков, и молодого человека, из последних сил пытавшегося оседлать наших коней.
— Брось это, — сказал я ему. — Кадаль, горячая вода есть?
— Сколько угодно. Нам нужно быстро сниматься и в путь — приказ короля. В Лондон, да? — В голосе Кадаля звучала радость и винить его за это было трудно. — Наконец-то и мы понадобились, вот что я думаю. В чем тут дело, как по-твоему-то? Он, — Кадаль кивнул в сторону молодого человека — он, кажется, ничего не знает — или говорить не хочет. Судя по всему, какие-то неприятности.
— Может быть. Скоро узнаем. Вот, посуши-ка лучше это. — Я отдал ему свой плащ, сел у огня и подозвал молодого человека. — Давай посмотрим теперь твою руку.
На запястье у него был огромный синяк от ушиба, оно опухло и болело от прикосновений, но кость осталась цела. Пока он умывался, я приготовил примочку, затем перевязал его. Молодой человек наблюдал за мной немного испуганно и пытался уклониться от моих прикосновений, и причиной тому была, как мне показалось, не только боль. Теперь, когда он смыл грязь и я мог рассмотреть его получше, ощущение, будто мы уже где-то встречались, стало еще сильнее. Я глянул на него через повязку.
— Мы ведь знакомы, не так ли?
— Ты не помнишь меня, милорд. Но я тебя помню. Однажды ты был добр со мной.
Я рассмеялся.
— Так ли уж редко с тобой такое случалось? Как тебя зовут?
— Ульфин.
— Ульфин? Звучит знакомо… Минутку. Да, вспомнил. Ты мальчик Белазия?
— Да. Ты помнишь меня?
— Прекрасно помню. Та ночь в лесу, когда охромел мой пони и тебе пришлось вести его в поводу. Думаю, ты тогда все время крутился где-нибудь поблизости, но был почти таким же неприметным, как полевая мышь. Я запомнил лишь этот случай. Белазий тоже будет на коронации?
— Он умер.
Что-то в его голосе заставило меня оторваться от перевязки и глянуть на него повнимательнее.
— Неужели ты так сильно его ненавидел? Нет, не отвечай, я еще там догадывался об этом, хотя и лет мне было немного. Не стану спрашивать, почему. Ведают боги, я и сам не очень-то его любил, а я ведь не был рабом. Что с ним случилось?
— Умер от горячки, милорд.
— И тебе удалось пережить его? Я, кажется, припоминаю очень старый и варварский обычай…
— Принц Утер принял меня на службу. Я теперь при нем — при короле.
Он говорил быстро и не смотрел на меня. Я понимал, что большего мне от него не добиться.
— И ты все так же боишься этого мира, Ульфин?
Но на это он не ответил. Я закончил перевязывать его запястье.
— Что ж, край здесь дикий и суровый, и времена жестокие. Но они станут лучше, и я думаю, ты поможешь им стать такими. Вот, готово. А теперь поешь чего-нибудь. Кадаль, ты помнишь Ульфина? Того мальчика, что привел Астера домой в ночь, когда мы наткнулись на отряд Утера близ Немета?
— Да уж не забыл, клянусь Псом. — Кадаль оглядел Ульфина с ног до головы. — Ты выглядишь получше, чем тогда. А что с тем друидом? Умер от проклятия? Пойдем, поешь немного. Это тебе, Мерлин, и для разнообразия постарайся съесть сколько подобает человеку, а не как обычно — что едва хватило бы не умереть с голоду одной из твоих драгоценных птиц.
— Попробую, — кротко ответил я и рассмеялся, увидев, как вытянулось лицо Ульфина и как он перевел взгляд с меня на моего слугу, а потом снова на меня.
В ту ночь мы разместились в гостинице неподалеку от перекрестка, откуда расходятся дороги на север, к Пяти Холмам, и к шахтам, где добывали раньше золото. Я ужинал в одиночестве в своей комнате, прислуживал мне Кадаль. Подождав, пока закроется дверь за принесшим блюда слугой, Кадаль обернулся ко мне, его явно распирали новости.
— Если верить тому, о чем толкуют, в Лондоне будет, что посмотреть.
