Остановился я, не дойдя до сосновой рощицы, чтобы посмотреть на одинокого всадника, галопом мчавшегося вверх по долине. Кадаль, должно быть, услыхал стук копыт; я видел, как внизу подо мной его казавшаяся совсем маленькой фигурка появилась из пещеры и приветствовала всадника, а потом указала рукой направление, в котором я ушел. Гонец не стал задерживаться. Он развернул своего скакуна вверх по склону, пришпорил и помчался меня разыскивать.
Конь и ездок появились над гребнем склона в нескольких шагах от меня; всадник быстро соскочил с седла, сделал рукой знак от сглаза и приблизился ко мне.
Это был молодой человек моих примерно лет, лицо его показалось мне знакомым. Где-то я видел его, должно быть, в свите Утера.
Приехавший до самых бровей был забрызган грязью, там же, где сквозь грязь виднелось лицо, оно было бледным от усталости. Должно быть, для последнего рывка он взял свежего коня в Маридунуме, ибо животное казалось свежим и норовистым — я заметил, как молодой человек сморщился от боли, когда конь задрал голову и натянул поводья.
— Милорд Мерлин. Я доставил тебе приветствие из Лондона, от короля.
— Высокая честь для меня, — ответил я в соответствии с этикетом.
— Король просит тебя присутствовать на празднике в честь его коронации. Он отправил эскорт, милорд. Люди в городе, дают отдых коням.
— Ты сказал «просит»?
— Мне бы следовало сказать «приказывает», милорд. Мне же приказано доставить тебя незамедлительно.
— Это все, что ты должен сообщить?
— Кроме этого, он не поручал мне передать ничего другого, милорд. Только то, что ты немедленно должен явиться к нему в Лондон.
— Тогда я, конечно, поеду. Отправимся завтра утром, когда ваши кони отдохнут?
— Сегодня, милорд. Сейчас.
Оставалось лишь пожалеть, что этот бесцеремонный приказ Утера передавался в слегка извиняющейся манере. Я оценивающе глянул на гонца.
— Ты направился прямо ко мне?
— Да, милорд.
— Без остановок в пути?
— Да.
— Сколько времени это заняло?
— Четыре дня, милорд. Это свежий конь. Я готов отправиться назад уже сегодня.
Тут конь снова вздернул голову и я увидел, как лицо говорившего опять исказилось от боли.
— Ты ранен?
— Так, мелочь. Вчера я упал и повредил запястье. Правое запястье, не то, которым я держу уздечку.
— Да, но им ты держишь кинжал. Спустись к пещере и передай слуге все, что сообщил мне, и скажи, чтобы он дал тебе поесть и вина. Когда я спущусь, то займусь твоим запястьем.
Он заколебался.
— Милорд, король очень спешил. Это не просто приглашение посмотреть на коронацию.
— Тебе все равно придется подождать, пока слуга упакует мои вещи и оседлает коней. И пока я сам пообедаю. Чтобы перевязать твое запястье, потребуется всего несколько минут. И пока я этим занимаюсь, ты сможешь рассказать, что нового слышно в Лондоне, и объяснить, почему король так настоятельно приказывает мне явиться на праздник. Теперь спускайся; я скоро буду.
— Но, господин…
Я перебил:
— К тому моменту, как Кадаль приготовит нам троим обед, я буду уже с вами. И быстрее никак не получится. Теперь иди.
Он с сомнением взглянул на меня, затем стал спускаться, скользя по мокрому склону и таща на поводу упирающегося коня. Я закутался в плащ от пронизывающего ветра и отошел за сосновую рощицу так, чтобы меня не было видно от пещеры.
Я остановился у конца скального уступа, где свободно гулял, раздувая складки моего плаща, продувавший долину ветер. За спиной гудели на ветру сосны, постукивали ветки терновника у могилы Галапаса, стук их был едва слышен из-за шума деревьев. Вскрикивал в мглистом воздухе ранний зуек. Я обратил лицо к небу и сосредоточился на мысли об Утере и Лондоне, о полученном только что приказе. Но все оставалось по-прежнему — то же небо, те же сосны и тот же стук веток терновника на ветру. Я посмотрел в другую сторону, вниз, туда, где лежал Маридунум.
С этой высоты мне был виден весь город, на таком удалении он казался крохотным, как игрушка. Тускло зеленела продуваемая насквозь мартовским ветром долина. Извивалась серая под серым же небом река. По мосту ехал фургон. Над стенами крепости ярким пятнышком реял штандарт. Вниз по реке быстро двигалось суденышко, его коричневый парус был наполнен ветром. Холмы, все еще по-зимнему лиловатые, окружали долину, как ладони, держащие хрустальный шар…
В глаза попала принесенная ветром влага, и картина расплылась.
