— Вот как? — Он обдумал это. — Как бы там ни было, писем я ей больше не посылал. И когда позднее до меня дошла весть о ребенке, бастарде, мне и в голову не пришло, что это может быть мой сын. Однажды сюда прибыл один малый, глазной врач, он путешествовал и проезжал через Уэльс, тогда я послал за ним и допросил. Он подтвердил, что — да, во дворце растет мальчик-бастард стольки-то лет от роду, рыжеволосый, и он бастард самого короля.
— Диниас, — подтвердил я. — А врач тот меня, может быть, даже и не видел. Меня старались держать подальше от чужих глаз… И дед в разговорах с чужими иногда выдавал меня за своего собственного. У него и на самом деле таких было несколько.
— Я так и подумал. Поэтому на следующий слух о мальчике-бастарде то ли самого короля, то ли его дочери почти не обратил внимания. Все давно прошло, а на руках было немало срочных дел, и в мыслях постоянно сидело — да роди она мне ребенка, разве не сообщила бы об этом? Если бы нуждалась во мне, разве не дала бы знать?
Тут он замолчал, погрузившись в свои мысли. Не помню, все ли из рассказанного им я тогда понял. Но позднее, когда разрозненные кусочки собрались и сложились в мозаику, все стало ясно. Та же гордость, что помешала ей уехать с возлюбленным, запретила ей и призвать его, когда она обнаружила себя в тягости. И она же помогла ей выдержать то, что последовало затем. Более того, если бы бегством или как-то по-иному она выдала своего возлюбленного, ничто не удержало бы ее братьев от поездки ко двору Будека, чтобы убить его. Зная моего деда, можно было предположить, что немало было сказано торжественных клятв об уготованной для отца этого бастарда судьбе. Но время шло, приезд его все более отдалялся, а потом и вообще стал казаться невозможным; как будто в самом деле был только мифом и воспоминанием в ночи. А затем пришла, чтобы заменить любовь к нему, другая любовь, и священники победили, и забыта была зимняя встреча. Остался лишь ребенок, так похожий на своего отца, но когда долг по отношению к ребенку был выполнен, ей оставалось стремиться только к одиночеству и покою, ведь именно это стремление — так много лет назад — и повлекло ее в одинокую поездку вверх по горной долине, как позднее и мне предстояло отправиться в одиночку по той же тропе в поисках, быть может, того же самого.
Я вздрогнул, когда он заговорил снова.
— Трудно, наверное, тебе приходилось, ребенку без отца?
— Нелегко.
— Ты веришь, что я не знал?
— Я верю всему, что ты говоришь, господин.
— Ты меня ненавидишь за это, Мерлин?
Я медленно сказал, глядя вниз, на руки:
— Есть одна особенность, если ты бастард и не знаешь своего отца. Ты волен сам придумать его. Можешь рисовать в уме самые ужасные и самые привлекательные картины, можешь самому себе создать родителя — самого подходящего к данному моменту. С тех пор, как я стал достаточно большим, чтобы сознавать свое положение, я видел своего отца в каждом солдате, каждом принце и каждом священнике. И в каждом симпатичном рабе королевства Южный Уэльс.
Он заговорил очень мягко, голос его звучал надо мной:
— А теперь перед тобой твой настоящий отец, Мерлин Эмрис. И я спрашиваю тебя, ненавидишь ли ты меня за ту жизнь, что я тебе дал?
Я не посмотрел вверх. Я ответил, не отрывая глаз от язычков пламени:
— С детских лет передо мной был целый мир, в котором я мог выбирать отца. И изо всех я выбрал бы тебя, Аврелий Амброзий.
Молчание. Язычки огня бились как сердце.
Я добавил, стараясь разрядить обстановку:
— В конце концов, кто из мальчишек не выбрал бы своим отцом короля всей Британии?
Рука его снова твердо взялась за мой подбородок, отвернула голову в сторону от жаровни, а взгляд — от огня. Голос прозвучал резко:
— Что ты сказал?
— Что я сказал? — Я мигнул, глядя на него. — Я сказал, что выбрал бы тебя.
Пальцы его впились в мою плоть.
— Ты назвал меня королем всей Британии.
— Правда?
— Но это… — Он осекся. Взгляд его прожигал меня насквозь. Затем он уронил руку и выпрямился. — Пусть так. Если это важно, бог заговорит снова. — Он улыбнулся мне сверху вниз. — А что сейчас важно, так это то, что сказал ты сам. Не каждому мужчине дано услышать такое от своего выросшего сына. Кто знает, может так оно и к лучшему, встретиться как мужчинам, когда каждый из нас может предложить что-то другому. Мужчине, дети которого выросли у него на глазах, такого не дано — увидеть вдруг себя запечатленным на лице мальчика, как я запечатлен на твоем.
— Я настолько похож?
— Люди болтают. И я замечаю в тебе довольно от Утера, чтобы понимать, почему люди говорят, что ты мой.
— Он-то этого явно не замечал, — сказал я. — Он разгневался или испытал облегчение, узнав, что я не наложник твой, а сын?
