Мне дозволялось даже сидеть молча на встречах графа с его полководцами, хотя никто не делал вида, будто я могу быть полезен в этой области, «разве что, — как сказал однажды Утер с веселой злостью, — он вознесется над нами и подобно Иисусу остановит солнце, чтобы дать нам побольше времени закончить настоящее дело. Хотя, шутки в сторону, он мог бы помочь победе… Люди, кажется, считают его чем-то средним между посланцем Митры и щепкой Креста Господня — при всем уважении к тебе, братец — и я чертовски уверен, что он полезнее, стоя на холме у всех на виду как счастливый талисман, нежели на поле битвы, где он и пяти минут не протянет». Он еще и не то говорил, когда в шестнадцать лет я прекратил ежедневные тренировки в фехтовании, дававшие навыки едва достаточные, чтобы уметь защитить себя, но отец мой просто рассмеялся и ничего не сказал. Я полагаю, он знал, хотя самому мне это было неведомо, что у меня есть какие-то иные способы самозащиты.
Таким образом, я учился у каждого; у старухи, собиравшей растения, паутину и водоросли для врачевания, у путешествующих торговцев вразнос и лекарей-шарлатанов, у коновалов, у прорицателей, у священников и жрецов. Я слушал разговоры солдат близ таверн, беседы офицеров в доме отца, болтовню мальчишек на улицах. Лишь об одном я не узнал ничего: к тому времени, как я в семнадцать лет покинул Бретань, я ничего не знал о женщинах.
Когда я думал о них — что случалось довольно часто — то внушал себе, что у меня нет времени, что для таких дел впереди целая жизнь, что сейчас есть дела поважнее. Но, наверное, на самом деле я их просто боялся. Поэтому я гасил свои влечения трудом и, сказать по правде, считаю, что страх тот исходил от бога.
Так я ждал и занимался своим делом, которое — как мне тогда казалось — заключалось в самосовершенствовании, чтобы лучше послужить моему отцу.
Однажды я сидел в мастерской Треморина. Треморин, главный инженер, был человеком приятным, разрешавшим мне учиться у него всему, чему смогу, выделявшим мне место в мастерской и материалы для опытов. В тот самый день, я помню, он, войдя в мастерскую и увидев меня работающим над моделью на своей скамье в углу, подошел взглянуть. Увидев, что именно я мастерю, он расхохотался.
— Знаешь, этих штук и так везде понатыкано такое множество, что можно не утруждать себя установкой еще одного.
— Мне было интересно, как их туда доставляли.
Я перевернул модель стоячего камня, устанавливая ее, как надо.
Треморин выглядел удивленным. Я понимал его. Он прожил в Малой Британии всю жизнь, а пейзаж здесь был так испещрен этими камнями, что на них уже не обращали внимания. Люди ежедневно ходили сквозь лес камней, и в большинстве своем считали их мертвыми камнями… Но только не я. Мне они все еще говорили о чем-то, и я должен был выяснить, о чем именно; но этого я Треморину не сказал. Просто добавил:
— Я пытался соблюсти масштаб.
— Могу сказать тебе кое-что сразу: так пытались уже их ставить, и ничего не вышло. — Он смотрел на ворот, который я водрузил, чтобы поднять модель. — Это сгодилось бы еще для стоячих камней — тех, что полегче, и совсем не годится для каменных перекладин.
— Да. Это я уже понял. Но у меня возникла идея… Я хотел закрепить его по-другому.
— Зря тратишь время. Лучше бы снизошел до чего-нибудь практического, чего-то, что нам нужно, и что можно использовать. Эту твою идею легкого подвижного подъемника со стрелой, может быть, стоит доработать… — Через несколько минут его отозвали. Я разобрал модель и уселся за новые расчеты. Я ничего не говорил Треморину, у него были заботы поважнее, и в любом случае он рассмеялся бы, скажи я ему, что узнал, как поднимать стоячие камни, у поэта. Случилось это так.
Однажды, примерно за неделю до этого, прогуливаясь вдоль наполненного водой рва, что окружал городские стены, я услышал чье-то пение. Голос был старческим, дребезжащим, огрубевшим от перетруждения — голос человека, чья профессия пение, привыкшего напрягать голосовые связки, чтобы перекрыть шум толпы, и певшего даже летом с простуженным горлом. Внимание мое привлек не голос и не мелодия, которую лишь с трудом можно было различить, а упоминание моего имени:
Певец сидел у самого моста, перед ним стояла чаша для подаяний. Я увидел, что он слеп, но то, что осталось от его голоса, звучало без фальши, и услышав, что я остановился рядом, он не протянул чашу, но уселся, как садятся к арфе, склонив голову, вслушиваясь в шепот несуществующих струн, перебирая пальцами, будто под ними рождалась мелодия. Мне подумалось, что раньше, должно быть, он пел во дворцах королей.
