В наши дни эта песня известна не хуже, чем «Песнь Девы Марии» или «Король и Серая Печать», но в тот раз я услышал ее впервые. Когда он узнал, кто остановился послушать его, ему было приятно, что я сел рядом с ним у берега и стал задавать вопросы. Помнится, в то первое утро мы говорили в основном об этой песне, потом о нем самом; я узнал, что в молодые годы он бывал на Мона, острове друидов, знал Каэр'н-ар-Вон и восходил на Снежную гору. На острове друидов потерял зрение; он не говорил, как это случилось, но когда я сказал ему, что водоросли и салат, которые я собираю неподалеку от берега, предназначены всего лишь для исцеления больных, а не для магии, он улыбнулся и пропел стишок, который пела, бывало, моя матушка, и который, по ее словам, призван защищать поющего. От чего он хотел защититься, он мне не сказал, а я не стал спрашивать. Положил деньги в его чашу, что он принял с достоинством, но когда я пообещал раздобыть ему арфу, он замолк, глядя пустыми глазницами, и ясно было, что он мне не верит. Я принес арфу на следующий день; отец был щедр ко мне, и я мог не отчитываться, на что расходовались его деньги. Когда я вложил арфу в руки старого певца, он заплакал, а потом взял мои руки и стал целовать их.
После того, и до моего отъезда из Малой Британии, я часто разыскивал его. Он много попутешествовал по землям столь далеко друг от друга отстоящим, как Ирландия и Африка. Он обучал меня песням всех этих стран, Италии, и Галлии, и снежного Севера, и древним песням Востока — со странными блуждающими мелодиями, проникшими на Запад, как он утверждал, с восточных островов в давние времена вместе с людьми, поставившими стоячие камни, и говорилось в них о давно забытых науках, иных упоминаний о которых не сохранилось более нигде. Я не думаю, что сам он считал их чем-то кроме старинных песен-заклинаний, поэтических сказок; но чем больше я размышлял о них, тем отчетливее они говорили мне о людях, живших на самом деле, о работе, действительно проделанной ими, когда они возводили эти огромные стоячие камни, чтобы обозначить солнце и луну, и строили это во славу своих богов и великих королей древности.
Однажды я сказал об этом Треморину — он был добр, а также умен и обычно умудрялся найти для меня минутку, но тут он рассмеялся и пропустил все это мимо ушей, и я больше об этом не заговаривал.
Механикам Амброзия в те дни более чем хватало тем для размышлений и без того, чтобы помогать мальчишке разрабатывать систему вычислений, не имеющую практического значения для предстоящего вторжения. Я не настаивал.
Это случилось на восемнадцатом году моей жизни — из Британии пришла, наконец, долгожданная весть. В течение всего января и февраля зимние шторма закрывали морские пути, и лишь в начале марта, воспользовавшись тихой холодной погодой перед началом бурь, в порт пришло небольшое торговое судно и Амброзий узнал новости.
Новости будоражили — в буквальном смысле, ибо в течение нескольких часов после их прихода гонцы графа мчались уже на север и восток, чтобы собрать, наконец, его союзников, и как можно быстрее, потому что новости запоздали.
Оказалось, что незадолго до того Вортимер пошел-таки на разрыв со своим отцом и его саксонской королевой. Устав просить Верховного короля порвать с его союзниками-саксами и защитить от них свой народ, несколько вождей бриттов — в том числе и люди с Запада — уговорили Вортимера взять, наконец, это дело в свои руки и восстали вместе с ним. Они провозгласили его королем и собрались под его знамя против саксов, которых им удалось отбросить на юг и восток, пока те не укрылись со своими длинными кораблями на острове Танет. Но даже там Вортимер преследовал их и в самом конце осени и начале зимы осаждал, пока они не запросили дозволения с миром убраться восвояси, собрали свое добро и возвратились в Германию, бросив женщин и детей.
