Совершенно исправная арфа стояла в самой середине грота. И больше ничего, кроме шепота, замирающего у сверкавших стен. Здесь, среди вспышек света и их отражений, должны были витать видения, но я сознавал, что сейчас я, наверное, закрыт для них. Оперся рукой на выступ скалы и соскочил, заставив загудеть пламя факела, назад, на пол нижней пещеры. Минуя стоявшее наклонно зеркало, я на мгновение увидел высокого юношу, бегущего среди языков пламени и клубов дыма. Лицо его казалось бледным, глаза — черными и огромными. Я выбежал из пещеры на траву лужайки, совсем забыв о пылавшем и дымившем у меня в руке факеле. Подбежал к обрыву и приложил ко рту ладонь, чтобы позвать Кадаля, но тут звук за спиной заставил меня развернуться, как от удара, и посмотреть вверх.
Звук был вполне обычным. Пара воронов, а с ними и черная ворона взлетели с вершины холма и бранились теперь на меня.
На этот раз медленно, я полез вверх по тропе, ведущей мимо ручья и дальше, на склон холма над пещерой. Вороны, продолжая браниться, поднялись выше. Откуда-то из-за молодой поросли папоротника взлетели еще две вороны. И еще пара по-прежнему трудилась над чем-то, лежащим в цветущем терновнике.
Я раскрутил факел и швырнул в ту сторону, чтобы разогнать их. Затем бросился вперед сам.
Трудно было понять, сколько он уже здесь лежит. Кости обглоданы почти до белизны. Но я все равно узнал его по выцветшим коричневым лохмотьям, торчавшим из-под скелета, и по одной сломанной сандалии, отброшенной и лежавшей поблизости среди апрельских маргариток. Кисть одной из рук отвалилась от запястья и чистые хрупкие кости лежали в траве у моей ноги. Я видел, где был сломан и криво сросся мизинец. Сквозь оголившуюся грудную клетку уже проросли побеги апрельских трав. Воздух был чист и пронизан солнцем, пахло цветущим дроком.
Факел погас в молодой траве. Я наклонился и поднял его. Не стоило швырять в них факелом, подумалось мне. Его птицы подобающим образом попрощались с ним.
Звук шагов заставил меня обернуться, но это оказался всего лишь Кадаль.
— Я видел, как взлетели птицы, — сказал он. Перевел взгляд вниз, на то, что лежало под кустами терновника. — Галапас?
Я кивнул.
— Я видел тот разгром рядом с пещерой. И догадался.
— Как же долго меня здесь не было…
— Доверь это мне. — Он уже нагнулся. — Я его похороню. А ты иди и подожди там, где осталась лошадь. Может быть, мне удастся найти внизу какой-нибудь инструмент, или я могу сходить…
— Нет. Пусть почиет в мире под этим кустом терновника. Сложим над ним холмик, и пусть покоится там. Мы сделаем это вместе, Кадаль.
Камней, чтобы соорудить над ним могильный холм, было в избытке, и мы срезали нашими кинжалами куски дерна, чтобы обложить могилу. К концу лета папоротники, наперстянка и молодые травы будут расти прямо на ней и укроют ее. Так мы его и оставили.
Спускаясь вниз и проходя мимо пещеры, я задумался о тех временах, когда в последний раз шел этой дорогой. Помнится, я тогда плакал из-за смерти Сердика, из-за утраты матери и Галапаса, из-за какого-то непонятного предзнания будущего.
И когда-нибудь, без сомнения, осуществится — но по-своему — и другое его обещание.
Я вздрогнул, поймал на себе быстрый взгляд Кадаля и отрывисто бросил:
— Надеюсь, ты догадался прихватить с собой флягу. Мне нужно выпить.
У Кадаля оказалась с собой не только фляга, нашлось и что поесть — соленая баранина, хлеб и бутыль прошлогодних оливок, где они плавали в собственном масле. Мы сидели, укрывшись среди деревьев и ели, конек тем временем пасся поблизости, а далеко внизу мерцали сквозь апрельскую зелень полей и поросших молодым леском холмов плавные извивы реки. Туман растаял, и день установился прекрасный.
— Ну, — сказал наконец Кадаль, — что делать будем?
— Отправимся свидеться с моей матушкой. Если, конечно, она все еще там. — И я добавил с дикой злобой, пронзившей меня неожиданно — я и думать не мог, что на такое способен: — Клянусь Митрой, дорого бы дал чтобы узнать, чьих это рук дело, там, наверху!
— Да кому и быть, кроме Вортигерна?
— Вортимер, Пасцентий, кто угодно. Когда кто-то мудр, кроток и добр, — с горечью добавил я, — мне кажется, все и каждый хотят ему зла. Галапаса мог убить преступник из-за еды, или пастух ради крова, или шедший мимо солдат за глоток воды.
— Это было не убийство.
— А что же тогда?
— Я хотел сказать, это сделал не один. Люди в стае хуже, чем поодиночке. По всей видимости, это были люди Вортигерна, поднявшиеся по тропе со стороны города.
— Может быть, ты и прав. Я выясню.
— Думаешь, тебе удастся свидеться с матушкой?
— Можно попробовать.
— Он… у тебя есть к ней какое-то послание?
Полагаю, лишь мое отношение к Кадалю позволило ему осмелиться задать подобный вопрос. Я ответил ему очень просто:
