— Она знавала тебя, это точно, знавала. Эмрис, а? Что ж, не тревожься, я не проболтаюсь. Времена нынче неспокойные, и чем меньше говоришь, тем лучше, о чем бы ни говорил.
— Когда она придет?
— Через час после восхода луны. Когда зазвонит колокол.
— Я буду там, — сказал я, но зарешеченное оконце уже захлопнулось. С реки снова поднимался туман. Это поможет нам, подумалось мне. Мы тихо двинулись по опоясывающей стены женской обители дорожке. Она вела в сторону от улиц, вниз, к буксирной тропе.
— Что теперь? — спросил Кадаль. — До восхода луны еще часа два, а ночь такая, что если вообще удастся увидеть луну, то можно считать, что нам сильно повезло. Ты ведь не рискнешь появиться в городе?
— Нет. Но нет смысла и ждать здесь в этой промозглой сырости. Мы найдем местечко посуше, где будет слышен колокол. Сюда.
Ворота конюшни были заперты. Я не стал тратить на них время и отправился прямо к стене фруктового сада. Во дворе не видно ни огонька. Мы перелезли там, где в стене был пролом, и поднялись по мокрой траве к саду моего деда. Воздух пах сырой землей и растениями: мятой, розами-эглантериями, мхом и набухшими влагой молодыми листьями. Наши ноги ступали по несобранным фруктам прошлогоднего урожая. Со скрипом закрылась за нами калитка.
В галереях никого, двери заперты, окна прикрыты ставнями. Явной опасности не было. Думаю, Вортигерн, взяв город, собирался оставить дворец за собой и как-то уговорил или принудил своих саксов обходить его стороной при разграблении, как из страха перед епископом запретил им трогать и обитель Святого Петра. Тем лучше для нас. Будет, по крайней мере, сухое и теплое место, где можно обождать. Я потратил бы впустую все дни в обществе Треморина, если бы не мог сейчас отомкнуть здесь любой замок.
Я как раз говорил что-то в этом роде Кадалю, как вдруг из-за угла дома, ступая по заросшим мхом плитам по-кошачьи тихо и быстро, появился молодой человек. Увидев нас, он замер на месте и рука его метнулась к бедру. Но не успело оружие Кадаля в ответ с шорохом покинуть ножны, как молодой человек вгляделся, глаза его широко раскрылись, и он воскликнул:
— Мирддин, клянусь святым духом!
Какое-то мгновение я и в самом деле не узнавал его, что понятно — был он немного старше и за пять лет изменился так же, как я. А потом все-таки узнал. Ошибки быть не могло: широкие плечи, выступающая челюсть, отдающие рыжим даже в сумерках волосы. Диниас, некогда принц и сын короля, в то время как я был всего лишь безымянным бастардом; Диниас, мой «кузен», никогда бы не согласившийся признать даже столь отдаленное родство со мной, но требовавший к себе отношения как к принцу — и милостиво получавший от деда это право.
Теперь его вряд ли можно было принять за принца. Даже при этом гаснущем свете я различал, что одет он не бедно, но в одежды, приличествующие скорее торговцу, и носил всего одно украшение — медный браслет. Пояс его был обычной кожи, рукоять меча также не украшена, и плащ, хотя и из доброй ткани, был по краям грязен и потерт. Все в нем носило тот неуловимый отпечаток неблагополучия, что налагают беспощадные расчеты — как дожить до завтра, а может быть — до следующего случая поесть.
Поскольку, несмотря на значительные перемены, это как прежде и несомненно был мой кузен Диниас, то надо полагать, что раз уж я узнан, вряд ли есть смысл притворяться, будто он обознался. Я улыбнулся и протянул руку.
— Привет, Диниас. Ты первый, кого я здесь встретил из знакомых.
— Что же, во имя богов, ты здесь делаешь? Все говорили, что ты погиб, но я в это не верил. — Он вытянул шею, приблизив ко мне свою крупную голову и ощупывая взглядом быстрых глаз с головы до ног. — Где бы ты ни был, а дела у тебя, похоже, идут неплохо. Давно вернулся?
— Мы приехали сегодня.
— Значит, новости дошли и до тебя?
— Я слышал, что Камлах погиб. Я сожалею об этом… если тебя это устроит. Ты ведь знаешь, он не был мне другом, но это никак не связано с политикой… — Я замолчал, ожидая. Пусть он сделает ход. Уголком глаза я видел, что Кадаль остается напряжен и внимателен, рука его по-прежнему находится у бедра. Успокаивая его, я слегка повел ладонью вниз, и Кадаль расслабился.
Диниас дернул плечом.
— Камлах? Дурак он был. Я ведь предупреждал его, куда прыгнет Волк. — Но, говоря, он косился вбок, на тени. Видно, в те дни в Маридунуме за языком приходилось следить. Взгляд его снова обратился ко мне — подозрительный, настороженный.
— А что, кстати, ты здесь делаешь? Зачем вернулся?
— Увидеться с матушкой. Я жил в Корнуолле, до нас доходили лишь слухи о битвах, и услышав, что Камлах мертв, как и Вортимер, я решил узнать, что сталось с нашим домом.
— Ну, что она жива, это-то ты, наверное, выяснил? Верховный король, — он продолжил довольно громко: — чтит церковь. Хотя я сомневаюсь, что тебе удастся свидеться с ней.
