Селен улыбнулся, развернул меня к себе лицом и дернул киноварную штору вниз, чтобы прикрыть окно, да дернул так сильно, что та порвалась на несколько лоскутов.
И тут остров вздохнул.
— Что это?! — воскликнула я испуганно.
Меня словно подбросило куда-то вверх и в сторону. Я была готова поклясться, что замок ожил, привстал, а затем опустился обратно. Полы дрогнули, стены заскрежетали и посыпались крошкой, и шторы на остальных окнах затрепыхались тоже. На них проступил мелкий узор из переплетенных нитей и начал пульсировать в такт барабанному бою, что эхом раздался из стен.
Я вспомнила Сердце. Вспомнила Сенджу, покрывающегося каменными наростами дюйм за дюймом под шелком одежд. Он не создавал этот остров...
— Он стал им, — прошептала я, оглядывая стены не из камня, а из костей, и те самые шторы, что на самом деле были кожей с сосудами, пытающимися гнать застывшую кровь. — Это и есть Старший Сенджу.
— Это дом, который он сделал для нас, — поправил меня Селен поучающим тоном, и я покачала головой.
— Нет-нет, ты не понимаешь... Как Бел и Дагда, ставшие Сердцем... Драконы не умирают, а каменеют и живут в безвременье. В самых крупных из них могут уместиться целые города. Это Сенджу... Все как и говорила Мераксель.
Селенит равнодушно пожал плечами, и все окончательно встало на свои места. Вот, почему стрелка указывала на Изумрудное море. Вот, почему крутилась в неистовстве в сиде и замирала лишь тогда, когда сны переносили меня к Селену на его остров. Сенджу действительно был там же, где был он, но не рядом, а
— Ты помнишь Летний Эсбат? Как мы танцевали под тисовым древом и целовались под яблоневым, — повторил Селен слово в слово, прижав меня к себе так близко, что я смогла убедиться наверняка: в груди у него глухо, сердце не бьется, и никаким запахом он не обладает тоже; ничего из того, что делает людей людьми, у Селена нет. — Помнишь, что обещала мне, прежде чем я ушел? Ты сказала, что поцелуешь меня еще раз, когда я сниму свою маску. Ты поклялась Солнцем и четырьмя богами, Рубин. Такую клятву даже королевы не имеют права нарушать.
Селен считал, что обнимает меня, но то были не объятия, а тиски. Его руки, лежащие у меня на талии, словно превратились в свинец; меня тянуло вниз под этой тяжестью, и всю мою волю эта тяжесть раздавила, не оставив от нее и мокрого места. Лицо Селена размылось из-за слез, застеливших мой взор, и все, что я могла — это иступлено плакать от непонимания того, что мне делать дальше. Я не увидела, как Селен наклонился ко мне, но заметила, что хватка его усилилась, приподнимая, притягивая. Наши алые волосы переплелись у нас на плечах, лбы столкнулись, и бледные бескровные губы накрыли мои, вбирая в себя скомканное дыхание. Поцелуй вышел неловким и неумелым — так целуются дети, считая, что достаточно прикоснуться к кому-то ртом и застыть на мгновение, чтобы вас объявили мужем и женой...
А затем Селен укусил меня.
Я почувствовала острые зубы на своей нижней губе, а затем то, как они входят в нее до самого основания, тянут на себя и перекусывают пополам. Рот наполнился кровью быстрее, чем слюной, и все потекло прямо Селену в горло, пока он жадно вгрызался в мне в лицо, разрывая то на части.
Я завизжала, но не от боли. Ужас притупил ее, как маковое молоко, и даже когда Селен прожевал часть моей губы, проглотил ее и вдруг перекинулся на мою щеку, я не вспомнила о ней. Я вспомнила лишь о Тир-на-Ног — блаженной обители королей и героев, куда не смогу попасть после смерти, потому что от моего тела не останется ничего, что можно будет водрузить на погребальный драккар и отправить вплавь. Я сгину в желудке чудовища кусок за куском, точно пища, которую вкушают на пирах, и никто даже не узнает, что со мной стало. Я исчезну в небытие — и плотью, и душой.
Руки, машущие и отбивающиеся, сжались в кулак. Я собралась с теми силами, что еще оставались во мне, схватила Селена за шею, вырвала из его воротника золотую булавку и воткнула ему в глаз.
— Рубин! — ахнул он, словно я оскорбила его, и отшатнулся назад, прежде чем схватиться за булавку и вытащить ту из алого, как моя кровь на его губах, зрачка.
Сердце билось так сильно, что было сложно сосредоточиться на чем-то, кроме его ударов. Кровь продолжала течь: она замарала домотканное платье, капала на пол и спускалась вниз по моему собственному горлу вместе с желчью. Я обтерлась рукавом, лишь мельком скользнув по рту подушечками пальцев, чтобы проверить: от нижней губы практически ничего не осталось, а в дыре на щеке можно было нащупать зубы. Боль пришла лишь с первыми словами, которые я выдавила из себя, прильнув спиной к стене:
— Так значит... Все это время ты заботился обо мне, потому что...
