Боль оставила после себя слабость, а осознание случившегося — желание забыться, потеряв сознание. Зато в желудке было тепло и тяжело. Чувство сытости казалось отвратительно приятным, а долгожданная целостность ощущалась, как вправленный на место позвонок в спине. Я подняла голову и увидела Соляриса, стоящего надо мной с чистым покрывалом в руках. Даже сейчас он смотрел на что угодно, только не на мое нагое тело. Это заставило меня улыбнуться, несмотря на медный вкус крови, растекшийся во рту, когда я облизнула зажившие губы.
— Со мной все хорошо, — сказала я. — Теперь мы можем лететь домой.
15. Горячее, чем звезды, крепче, чем сталь
Несмотря на то, что все осколки мироздания собрались воедино, трещины на нем еще зажили. Однако теперь сквозь них сочилась не кровь, а золото.
Пшеничные поля, еще недавно выеденные гнилью до последнего зернышка, лоснились длинными блестящими колосьями. На каждой ниве трудилось по семеро, а то и с дюжину крестьян. Мешки с собранным зерном расходились по всей деревне и за ее пределы, покуда ни один погреб не мог уместить в себя столько урожая разом. Мельницы крутились, разгоняя облака, топились каменные печи, и даже из самой бедной хижины струился аромат сдобной выпечки и хлеба. Воскресшие боги словно умилостивились и щедро вознаградили человечество, посеяв в нашу отравленную землю собственные благословенные семена, что всходили даже там, где до этого не всходило ничего и никогда. Так зима больше не грозила Кругу ни болезнями, ни голодом, и даже обещала стать самой сытной за последнюю тысячу лет. Оттого весь континент трудился с самого восхода солнца до его заката, а после пел и праздновал, гулял по улицам с раскрашенными лицами, как накануне летнего Эсбата, пускай уже скоро должен был наступить Эсбат зимний.
На улице было тепло неестественно, почти что жарко, и никакие заморозки не угадывались ни в ярком солнце, ни в зеленой траве. Раньше, куда бы ты не пошел в месяц пряжи, всюду тебя встречал скрипучий мороз, слякоть и увядшие цветы. Теперь же все утопало в золотых листьях с такими же золотыми плодами на каждом мало-мальски окрепшем древе, словно осень спелась с весною и провернула Колесо года вперед.
Но не только пшеничные поля и деревья, — яблони, груши, сливы, — принесли богатый урожай, заплодоносив всего за несколько ночей — кустарники зацвели тоже. Белые ландыши и маки снова застелили собою всю тропу от замка Дейрдре до Цветочного озера, и кленовые леса, что обступали его, наводнились крупными и сочными ягодами размером с наконечник стрелы каждая. Потому наша с Солярисом игра, кто соберет больше черники, закончилась, едва начавшись: мы сделали всего несколько шагов вглубь золоченной рощи, как обе корзинки сразу заполнились доверху. Малина, брусника и красная смородина давали сок сладкий и липкий, как мед. Он тек по пальцам, собирался в уголках губ, когда вместо корзины ягоды стали отправляться сразу в рот, и вкус их на кончике раздвоенного языка, сплетающегося с моим, казался особенно вкусным.
— Сол, ягоды...
— Соберем новые.
Корзинка опрокинулась где-то под нашими спинами. Трава, хоть и желтая, как солома, оказалась упругой и мягкой. Она запуталась в его и моих волосах, защекотала обнаженную кожу и быстро промялась под подстилкой из снятых одежд да тех самых раздавленных ягод, высыпавшихся из корзины. Сколько бы лет не миновало, сколько бы не миновало битв и трагедий, Солярис никогда не менялся, как эта самая осень, будто навеки застывшая. Горящие янтарем глаза смотрели на меня так, будто видели впервые, и мне захотелось убрать расплетшиеся волосы с груди, чтобы он смотрел еще дольше, еще внимательнее. Так я и сделала. Горло Соляриса дрогнуло. Взгляд опустился ниже. Поцелуй со вкусом черники стал солоноватым, терпким, когда Солярис сначала прошелся губами там, где проходился ими по мне еще в сиде.
Везде, где я касалась Сола, кожа его становилась горячей, как раскаленные угли, и прорезалась жемчужная чешуя. Я проложила дорожку из перламутра собственной рукой — от бордовой полосы на шее по крепкой груди и до плоского живота, где в самом низу кончики пальцев царапали короткие белоснежные волосы. Я рассекла бедные шрамы на его ребрах, обвела напряженные мышцы, очерченные под полупрозрачной кожей рельефом, и вернулась к теплой бледной щеке, которой Солярис тут же прижался к моей раскрытой ладони, как котенок, а не дракон.
— Ты всегда так много делаешь для меня, Солярис. Так заботишься, защищаешь, лелеешь... Позволишь в этот раз мне самой любить тебя? — прошептала я несдержанно, и румянец, которого не знало фарфоровое лицо Сола, загорелся у него на ушах.
