Более не понимая, снился ему незаметно настигший сон или то была всё ещё правда, Вит сумел отрешённо заметить, как, сотрясшись всем извергнувшимся телом, вернулся к выбравшейся из теневой завесы жизни Кристиан, схватившись непослушными почерневшими пальцами за рукоять оставшегося торчать из груди ножа. Как обернула в его сторону голову чёрная окровавленная собака со слабо тлеющими лунными глазами — один из последних потомков далёких кристиановых псов, несущих в своих венах след канувшей в прошлое необузданной магии. Одна из мечущихся в агонии змей, покинув сцепившееся гнездо, бережно вытащила из-под обломков собаку раненую, обхватила ту в кольцо хвоста, раскрыла клыкастую пасть, заглядывая в лицо уже ничего больше не соображающего Вита — единственного ученика злословного жадного колдуна, своего глупого маленького пленителя и чудаковатого мечтателя двух перекрещенных баюльных лун…
А дальше не стало уже ничего: краски, картинки, чувства, звуки — всё это покинуло уткнувшегося лбом и губами в красное загорающееся дерево юношу, в охолодевшую душу вполз густой, едкий, вороний туман, земля покачнулась, поменявшись местами с вершинами заглядывающих в прорези гор…
Согретый единственно уцелевшей мыслью, что мужчина с алыми глазами всё-таки оставался жив, Вит, прекратив сопротивляться обрывающему ниточки белому морозу, провалился в пучину пожирающего бессильного Ничего.
Во сне, сморившем юного чародея, наблюдающего всё это с далёкой отстранённой стороны, горел, полыхая угольями и поленьями, много-много лет ютивший его колдовской дом. Болота, на которых тот стоял, поднимались вскипевшей огненной волной, когда громадные блестящие аспиды погружались, уходя с головой, в пучины, унося с собой тело неподвижного порчельника. По опустевшему блёклому свету неслись палёные облака золы, толчёного чёрного камня, сажи, копоти, пыли, трухи…
Живой, дышащий, никуда от него не ушедший Кристиан, прихрамывая на обе ноги, тащил на себе и его, и черношкурую собаку в покрывающихся грубой коркой красных лепестках, и собака другая, с мольбой заглядывающая молчащему хозяину в глаза, трусила рядом, поджимая под брюхо опавший хвост, на что мужчина, всякий раз отводя угрюмый зрак, говорил, что не в силах больше никому из них помочь.
Вит, никем не замеченный и безгласый, витал там же, гладил ласковыми ладонями пёсьи бока и щёки, нашёптывал, что всё обязательно будет хорошо. Целовал горячий пересушенный нос, вдыхал в приоткрытую пасть свой собственный будущий воздух, вощёные частицы добровольно разделённой жизни. Целовал страшные рваные раны, наговаривая над теми слова всех заклинаний, какие только успел узнать, какие получалось вспомнить, какие прямо здесь и сейчас, в этом пространном мире без мира, создавал сам, пошивая вместе с осенью и вечной весною.
— Тебе ещё рано в твой добрый собачий рай, слышишь? — просил, шептал, говорил он, искорка за искоркой посылая в бездвижное, но продолжающее дышать тело, наполняя то новой кровяной росой. — Тебе ещё рано в твой рай, тебе пока нельзя, потому что ты нужен здесь, славный, дивный, красивый, умный, хороший мальчик…
Вит нашёптывал, напевал, колыбелил и баюкал, безвозвратно и безвозмездно отдавая этим троим всё своё сердце, плакал без слёз и без слов же прощался с догорающим огнём рушащегося под пальцами прошлого…
…и, покачиваясь в надёжных удерживающих руках, просто и прозрачно спал, бессильно досматривая свой заканчивающийся утихомиренный сон.
🜹🜋🜹
Спустя четверо с половинкой суток Вит наконец-то открыл глаза.
Горячий, истощённый, взлохмаченный и мокрый, он лежал в глубокой тёплой постели, заботливо накрытый несколькими слоями из накинутых сверху одеял, пледов, шерстяных шалей, даже грубого половичка на самом верху тяжёлого и пробивающего на смущённый смех сооружения, будто тот, кто соображал это всё, каждой своей каплей боялся, что тщедушное тело непременно сдастся, не поддержи в том насильно вскормленного огня.
В очаге, потрескивая свежим дубьём, горел жаркий костёр, по столам и полкам разместились зажжённые свечи, перемигивающиеся звёздами одинокого небосвода.
Вит, простонав от пробежавшей по пробудившимся жилам тягучей боли, с трудом повернул голову, кое-как приподнялся на локтях…
И тут же, забившись прытким обрадованным жаворонком, увидел рядом с собой на постели двух здоровенных чёрных собак — повизгивая во сне, они потешно дёргали лапами и хвостами, преследуя невидимую добычу, удирающую сквозь зализанные туманами утренние холмы.
— Проснулся, значит? — там же позвал непривычно бережный, но всё равно знакомый до поджавшейся сладости голос.
Вит, заробев из нутра, рассеянно и смущённо вскинул голову, встречаясь взглядом с пристальной парой чужих красных глаз, смотрящих с упоительным беспокойным волнением.
Кристиан, тоже обнаружившийся здесь, совсем-совсем близко, всего-то в изголовье одной на всех четверых кровати, протянул к нему руку, ощупал лоб и осунувшиеся влажные щёки, среагировав отчего-то безразмерно довольным кивком.