— Но я… я не лгу вам, я же… — лёгкие заговаривающие уловки и недомолвки, до этих самых пор пропитывающие каждое второе слово Вита, почти впервые отказались подчиняться, заползая в глубокую тесную яму и шипя оттуда разбуженной лесной коброй. — Я искал проход, который по глупости потерял! Вы же сами это видели! Слышали! Не могли не слышать! Я хотел, я пытался вернуться сюда, к вам…
— Быть может, так оно и было, — брезгливо и отрешённо пожал плечами мужчина, — но, как бы там ни было, делал ты это только из-за страха. Из-за своих собственных амбиций и не оставляющей тебя в покое ненасытности до всего, к чему тебе позволили под моим присмотром прикоснуться. Ты хотел вернуться к ним, к своим маленьким крылатым друзьям и неизученным пустышковым тайнам, но не ко мне. Я ведь прав, мой разбивающий сердце ученик?
Вит, слишком хорошо наперёд знающий всю бесплодность своих смехотворных попыток, тем не менее, заведомо принимая провал, попытался вывернуться. Напряг все подвластные магические силы, что успел накопить за долгие пятнадцать лет, и с удивлением уставился на сковывающие цепи, неуверенно, но окрасившиеся разгорающимся малиновым свечением, покрывающиеся мелкими рубцующими трещинками, приподнимающиеся в невесомости над отпустившим полом…
Первая глубокая скважина, прошившая и разломившая напополам случайное звено, сполохом Болотных Огоньков пробежалась вверх, разрывая следом и все остальные звенья; неожидаемо освободившийся от сдерживающих кандалов, почти полностью выпитый и едва живой, юноша ощутил вскруживший ликующий восторг, азарт самой первой давшейся победы…
И тут же, выкатив полопавшиеся в капиллярах глаза, зашёлся беззвучным удушающим криком — несравнимая по мощи магия учителя, вонзившаяся в ответ в его кровь, заструилась, разрывая и подчиняя, по венам, окутывая каждый внутренний орган невыносимой пронизывающей болью: сердце, лёгкие, почки, желудок. Воздух скоротечно закончился, взорвался, оставил за собой одну страшную и жгучую пустую сухоту; Вит, успевший усесться, пошатнулся, привалился спиной к стене, потёк по той вниз обездушенной соломенной куклой.
— Полагаю, ты и близко не догадываешься, как мне грустно смотреть на твои жалкие кривляющиеся попытки… — красивое белое лицо исказила презрительная гримаса. — Я смел надеяться, что за срок, минувший со дня нашей первой встречи, ты научишься чему-нибудь более… Более. Знаешь, что я умел делать в твоё время? — Холодные пальцы, поддев под подбородок, несильно, но стиснули тощее горло, не позволяя тому выдавить ни единого звука. Холодные губы, опустившись уголками вниз, приблизились к губам чужим, изрезанным полосочками неприкрытой сочащейся крови. — Варить зелье, отнимающее у любого, кто его вдохнёт, всякую волю. Добывать восхитительный в своём ужасе экстракт печени только-только родившегося на свет младенца. Изготавливать сыворотку из змеиного вымени. Молоть муку, процеженную сквозь лунное сито… А ты не можешь справиться даже с куском железа, не истратив на это всех своих сил? — последние слова влились в Витов рот вместе с накрывшим удушливым поцелуем, терзающим не столько телесной болью, сколько надломом заметавшейся в безвыходной коробке души.
Усыпляющее, незнакомое, заживо сжигающее кошмарное ощущение, казалось, уничтожало все кости: выворачивало наизнанку позвонки, разделяло хрящи, расщемляло волокна; останься при нём голос и воздух — Вит бы орал в два воющих белых горла, рыдая захлёбывающимися слезами, но даже это ему было более неподвластно.
Подвластно было только таращиться на вырисовываемую спятившим воображением оленерогую смерть с оскаленным серым черепом, что, склоняясь, пыталась притронуться костяной ладонью к его лбу, и слушать, не веря в истинность того, о чём кричали уши, как под ломким скрёбом, воем и рыком тонкая деревянная дверца ветхого колдуньего домишки покачнулась и мёртвым выбитым пластом повалилась на пол, подняв тучу трухи, листвы, сена да пыли.
Магия, сплетающая погребальное прощание, оборвалась; стрельнувший почерневшими глазами чернокнижник отпустил мальчишечий подбородок и нехотя отстранился, не доведя начатого до конца, и Вит, жадно ухватившись за заструившийся обратно через рот кислород, повалился навзничь, задыхаясь сдавившим глотку кашлем, в то время как в открывшемся дверном проёме, окропившись предупреждающим сиплым бешенством, выросли две чёрные как смоль собаки.
Напрасно Вит, отдающий последние силы, чтобы продолжать дышать, пытался прогнать их — собаки, такие же упрямые, как и их хозяин, слушаться не собирались, оставаясь стоять и с настороженным предупреждением смотреть, как возвысившийся мрачный колдун, не проронивший вслух ни единого слова, беззвучно и грозно поднялся на ноги; возле пальцев его, потемневших в костяшках, заиграли огоньки бесоватой червонной силы, клокочущей едва удерживаемой злостью.