Жизнь налаживалась, повеяло стабильностью. Борис ценит утреннюю тишину. Беспробудно спит Маша. Витя уехал на старом Ё – мобиле. Не включается задняя передача и при случае надо толкать. Борис в мыслях на притененной стороне Люли. Вошла довольно пьяная Маша и плюхнула широкий зад на его постель. Кровать качнулась. Он не терпит пьяных, особенно женщин. Потеряно утро. Схватил за руку, поднять. Маша отпихнула и встала на колени.
– Блядь я, сука отвратная. Наседка. Квартира казенная. Заманиваю мужиков нелегальных да сдаю квартальному надзирателю. И вокзальных торговок койками. Как же бабы меня били. – Боря поднял её и смотрел с отвращением.
– Моя приписка дальняя, где-то за Уралом. Квартальный говорит, привела двух, не сдаешь. Вышлю тебя.
– Когда придут?
Вечером или утром.
– Ночью?
– Нет, жильцов беспокоить.
Борис скопировал файлы вычислений. Из рукописей отобрал заметки о философии Космоса.
Виктор нашел городской пустырь. Остервенело размонтировал ссохшуюся резину грязного запасного колеса. Сложил завернутые в полиэтилен пакеты, тетради Бори. Небольшую коробку, украденную на Люли. Всего-то пластины А и В. При совмещении мощный источник энергии.
Думал о Грете. Нас привлекут за административное нарушение. Не смертельно. Нет нужды напрягать ее нашими заботами. Но позвонил. Иногда он решал одно, делал другое. Это другое решение со временем обращалось справедливым, полезным.
Утром пришли двое. Пили чай в комнате Маши. Вывели во двор к желтой «Газели – Лада». Привезли в бессмертное отделение номер пятьдесят на Дмитровке. В первом этаже комната окном в угол двора, за решеткой. Равнодушно обыскали. Вечером привезли в ДПД – Дом предварительного дознания. Камера, к счастью, на двоих. Охрана, обслуга все иностранцы узбеки и белорусы. Узбеки злы, белорусы приветливы. Не допрашивали и водили только показать врачу. Меж собой договорились до первого допроса нервы не жечь и о деле не говорить. Читать можно только библиотечное. Дамские романы в розовых обложках, детективы, газеты. Системный аналитик Боря взял пачку газет. Прояснилась суть нынешней власти. Её обильно смазанные шестеренки плохо вращались. Виктор снял с полки «Эволюцию человека» Чарльза Дарвина. Мрачноватый библиотекарь книгу не дал.
– Политическая литература и автор не наш. – Конфликтен, узколоб, службой недоволен – определил Виктор. Спорить не стал.
Чарльз Дарвин не старик с седой бородой и в цилиндре, как на старом даггеротипе. Он много путешествовал и едва не замерз в Патагонии. Испытал на паруснике «Бигль» жестокий шторм у берегов острова Пасхи. Как знать, может быть эволюция человека лишь политическая литература и библиотечный страж прав.
На шестой день их выпустили. За воротами ждала Грета. Плакала, целовала Вика. В ансамбле «диссидентка»: черное пончо, в меру дырявые джинсы, низкий каблук. Веки слегка задеты черным. Она звонила по телефону 7085. Сенатор об аресте не знал.
Вышли с ощущением физической нечистоты, затхлости. В трамвае номер девятнадцать пожилая женщина сказала Борису: – Вымылся бы, бомжина. Этого слова Борис еще не знал. На остановке Филевский парк вошел по видимости алкоголик, но трезвый. «Тверезый» – говорила мать Виктора. Перебрал три аккорда на гитаре, запел. \Не живите дружбаны на воле/ Приезжайте на Дальний Восток/ Я живу без нужды и без горя/ Строю новый стране городок. / Люди прятали глаза. Активная тема освоения окраин не волновала. Никто ему не подал, только Грета. Положение диссидентки обязывало. Алкаш пристально смотрел на Виктора.
– Мадам, берегите себя. От него пахнет тюрьмой.
