Надо признать, что вид города изнутри оказался ещё более унылым, чем снаружи, когда я лицезрел его издалека, шлёпая по шпалам. Нависавшие над головой линии крыш на однообразно-чёрном фоне, вымощенные брусчаткой улочки в обрамлении серых обшарпанных стен. Столбы с прилепившимися к ним ошмётками старых выцветших объявлений и мигающими фонарями, половина которых не светила вовсе, чернея разбитыми стёклами в ржавой оправе. Однако, в отличие от непроглядных пустошей, расстилавшихся за пределами города, здесь текла жизнь, если это можно было так назвать. Своеобразная, нелепая, немного жутковатая. Скорее даже некая пародия на жизнь. Больше всего это походило на какой-то спектакль абсурда, в котором похожие на чучела актёры усердно старались имитировать подсмотренные где-то сцены. Причём каждый из них смог запомнить только одну небольшую роль, которую и повторял раз за разом, словно заевшую пластинку. Мимо меня широкими шагами стремительно прошествовал всклокоченный мужчина в явно маленьком ему костюме, огромных очках и длинном галстуке, который почему-то свисал по спине. Волоча за собой помятый дипломат и останавливаясь у каждой прилепившейся к стене или столбу бумажки, он внимательно их разглядывал, часто посматривая на разбитый циферблат наручных часов, бормоча что-то про важную работу, нехватку времени, из-за которой ничего не успевает, и какие-то платежи по кредиту. Несколько усевшихся прямо посреди улицы зомбяков с тёмными провалами глаз, как близкие родственники пропитого трамвайщика, погромыхивали жестяными кружками, пытаясь что-то цедить в них из насквозь проржавевшего и явно пустого бидона. Один из них хотел было что-то крикнуть проезжавшим мимо малышам, но, увидев с ними меня, передумал и, уставившись на висевший над головою фонарь, стал грозить ему костлявым синюшным кулаком, бормоча что-то про дорогое электричество и воров-чиновников…
Домик куколок, к которому мы направлялись, возвышался посреди широкой круглой площади. Двухэтажное, такое же серое, как и всё в этом городе, здание с треугольной крышей и покосившейся надписью «Театр» обрамляли по периметру несколько рядов высоких круглых колонн, облепленных ободранными лоскутами старых афиш. Вокруг колонн действительно валялось множество различных кукол, были даже тряпичные куклы-перчатки, какие используют в детских театрах, а ещё отдельные куски поломанных манекенов и кукол-марионеток. Моё внимание привлёк огромный плюшевый медведь с облезлой шкурой и оторванной лапой, из которого торчали свалявшиеся грязные ошмётки ваты-наполнителя. Он так печально смотрел на меня чёрными бусинками глаз, что казалось ещё немного, и из них потекут настоящие слёзки.
– Куколки говорят. Говорят, что ты не можешь их слышать, потому что ты уже большой и взрослый, Костя плачу. – Увлечённый разглядыванием достопримечательностей, я даже не заметил, что малыши что-то тихонько шептали приютившимся у оснований колонн куклам. – Но ты им нравишься.
– А они случайно не видели моего щенка?
– Нет, но они, они тоже слышали его голос из домика.
– Спасибо вам, ребята. Огромное спасибо. И куколкам вашим тоже. – Я положил руку на плечо маленького велосипедиста с колокольчиком, не зная, каким ещё образом выразить свою признательность.
– А тебе обязательно туда идти? – Малыш выглядел несколько встревоженным. – Сейчас твоего друга не слышно, он ведь мог уйти в другое место? – В голосе читалась слабая надежда, что я передумаю и, возможно, останусь с ними. – А куколки говорят, что этот домик очень плохое место.
– Мне кажется, в этом городе вообще нет хороших мест. – Мне тоже было грустно прощаться. – А если даже Дружок и ушёл оттуда, то только там я смогу понять куда именно. – Я пожал плечами. Мне и самому не особенно хотелось идти в этот жутковатый театр, но других вариантов всё равно не было, а сидеть без дела и ждать, когда всё как-нибудь само разрешится, меня не устраивало. Я покосился на распахнутые двери театра, из-за которых на меня смотрела всё та же непроницаемая до времени чернота.
– Но ты, ты же ещё вернёшься? – Малыш в сиреневом всё также нетерпеливо прокручивал педали взад-вперёд. – И мы, мы снова поиграем?
– Мне бы очень этого хотелось. – Я говорил совершенно искренно и лишь надеялся, что в голосе не промелькнёт закравшееся в сердце то ли сомнение, то ли предчувствие, которое нашёптывало, что больше мы с ними не увидимся.
– А если снова потеряешься, иди на звон колокольчика – Радостно воскликнул мальчуган в розовом, взмахнув рукой и огласив пустую площадь ярким переливом.
– Хорошо. – Опустившись на колено, я крепко обнял его. Кажется, ещё немного и я уже не смогу уйти. Решительно поднявшись, я повернулся ко входу в театр и едва удержался от сильного желания опять отвернуться от этого распахнутого жадным ртом провала, словно только и ждавшего возможности поглотить меня. Надо идти. Непонятно только, кому это всё блин надо, но раз надо, ничего с этим не поделаешь. Как там говорится? Где только наша не пропадала! Ну, а поскольку наша ещё нигде не пропадала, то может и тут не пропадёт.
