– Быть собой совсем не просто, сладкий. – Она развела руками. – Обычно люди предпочитают быть кем угодно, но только не собой. Все хотят быть круче, чем они на самом деле являются. – Она ухватила себя за мочку уха с рубиновой серёжкой-гвоздиком. – Да и как-то странно – хотеть быть тем, кого ты совсем не знаешь, тебе не кажется?
– Это лучше, чем пытаться быть тем, кем ты не являешься и кем никогда не был.
– Так в этом же самый сок. – Она поставила цилиндр на пульт рядом с собой и взъерошила волосы. – Стать кем-то новым, кем-то великим или даже ужасным. Это не просто роль в спектакле, ты действительно можешь выбрать, кем тебе быть. Быть на самом деле. – Она даже раскраснелась от возбуждения. – Ты так и не понял? Этот Лабиринт – это абсолютно новая жизнь, в которой нет тебя прошлого. Нет вообще никакого прошлого. Есть только ты и твои желания.
– А ещё ты. – Я постарался влить в эти слова всё своё раздражение и неприязнь, которые сейчас испытывал.
– Ну конечно. – Промурлыкала она, склонив голову на бок. – Кто же ещё тебе всё тут покажет. Кстати, здесь ты можешь делать всё, что захочешь. – Она подалась вперёд, прищурив глаза и облизнув приоткрытые губы. – И тебе за это ничего не будет. – Эти слова она выдохнула с таким жаром, что находись я ближе, наверняка не обошлось бы без ожогов и опалённых волос.
– Отлично. Тогда я хочу быть самим собой.
– Уверен? – Эта кислая гримаса говорившая, что она растеряна и очень разочарована таким ответом, была, наверное, самым приятным из всего, что я увидел в этом театре.
– Уверен. – Наверное, всё-таки стоило пройти через некоторые трудности, ради такого момента. Ради того, чтобы увидеть на её мордашке такое замечательное выражение. Меня прямо-таки распирало от самодовольства.
– Как знаешь. – Кислое выражение неожиданно сменилось задумчивостью. – Но тогда тебе придётся как-то познакомиться с собой, что ли. – Она словно размышляла вслух, обхватив пальцами острый подбородок. – Надо же хоть что-то узнать о том, кем ты хочешь быть.
– С этим уж я как-нибудь без тебя…
– А не боишься? – Она втянула ноги на пульт, скрестив их по-турецки. Глаза превратились в узкие щёлки. – Быть собой – дело весьма не простое, где-то даже опасное.
– Кто не рискует, тот дома ночует. – Спина под тонкой рубашкой намокла. Что-то здесь было не так… Волосы на затылке начали приподниматься, словно предчувствуя, что сейчас на чёрное сукно стола ляжет очередной джокер.
– Ну, круто. – Она вздохнула, видимо приняв какое-то решение. Я явственно ощутил во всём этом подвох. Серьёзный подвох. – До встречи, сладкий. – Ощутил слишком поздно… Она с улыбкой махала мне пальцами, надавив тростью на какой-то рычажок. А вместе с ней мне в лицо ухмылялся однорукий буфетчик, щерясь гнилыми обломками зубов в чёрном провале клоунского рта.
Да вы издеваетесь?! Ещё секунду назад я стоял на чудесной, залитой приятным мягким светом сцене, и в одно мгновение эта крепкая, застеленная прекрасным паркетом и казавшаяся незыблемой опора просто исчезла из-под ног. Беспомощно хватая руками воздух, я полетел вниз. Опять… Кажется, я как-то говорил, что ненавижу рельсы, шпалы и не хочу никогда их видеть, тем более по ним передвигаться, даже на трамвае. Так вот, прошу не считать меня какой-то там капризной девчонкой, но я тогда явно погорячился. Можно даже сказать, что я уже успел по ним соскучиться, по рельсам этим. Лучше уж иметь под ногами пусть и неудобную, а иногда даже ненавистную, но твёрдую, незыблемую опору, чем не иметь вообще никакой. А вот полёты эти реально достали.
В этот раз полёт оказался на удивление коротким, зато жёсткое приземление едва не выбило из меня дух. Благо упал я на спину, успев прижать подбородок к груди, однако рёбра вместе с ушибленным копчиком возмущённо ныли. В глаза ударил яркий свет. Оказывается, при падении я непроизвольно зажмурился и теперь, открыв глаза, увидел над собой белый светящийся потолок. И никакого отверстия, через которое я сюда провалился. Ловушка захлопнулась. Вот ведь гадина! Взрыв неистового хохота был оглушительным. Девятибалльные волны ураганного смеха сотрясали моё тело, вырываясь наружу. Не переставая смеяться, я перекатился на живот. Из глаз тут же брызнули слёзы, скорее от смеха, чем от вспыхнувшей в рёбрах боли. Я даже уже не злился на Лику и на то, что меня тут швыряют, как тряпичную куклу по всяким закоулкам. Мне было просто смешно. Или это была истерика? Вспомнились слова гадинки про то, что я тут типа самый главный. Это воспоминание тут же выплеснулось новой вспышкой хохота.
