Кризис и другие полностью

Я сразу же обратился к этим статьям. Обратившись же, вынужден был категорически не согласиться с оценкой А. Пионтковского в том, что касается Л. Радзиховского и Н. Сванидзе. Данные представители российской политической элиты произвели на свет божий тексты, вполне отвечающие их ролевому статусу. Либерал, даже если он поддерживает власть, всегда должен дозированно фрондировать, скорбеть, страдать по поводу несовершенства мира и так далее. Л. Радзиховский и Н. Свандидзе страдали, скорбели и фрондировали именно в той мере, в какой им полагалось скорбеть и фрондировать в соответствии с тем, что социологи называют "ролевой матрицей".

А вот статья Д. Орешкина "Итоги года. 2008-й как похмелье" вызывала вопросы.

Статья Орешкина, возбудившая Пионтковского (и как мы скоро увидим, не его одного), вышла в "Ежедневном журнале" 3 января 2009 года. Орешкин в этой статье и впрямь демонстрирует предельную определенность позиции. Для того чтобы это доказать, мне опять придется прибегнуть к развернутому цитированию:

"Трудно сказать, определяющий, решающий или завершающий год прожил В. В. Путин… Мне кажется – завершающий. Определяющим был год Беслана, когда стало окончательно ясно, что он за человек и по каким рельсам едет. Решающим – когда высокая нефть ударила в слабое темечко и он начал посверкивать глазками. Вполне допускаю, что для большинства соотечественников определяющий год только начинается. Как часто бывает в России, он может слиться с решающим и завершающим в один клубок прозрения, разочарования и ненависти. А не хотелось бы".

Подведи Орешкин на этом черту, все равно многое находилось бы, согласитесь, в сложных соотношениях с политкорректной ролевой матрицей, верность которой соблюдают другие, впечатлившие почему-то А. Пионтковского, либералы. Ибо ясно и из одного этого фрагмента, что Путину конец (у него завершающий год), что он – чудовище (во время Беслана стало понятно, что за человек и по каким рельсам едет), что у него "слабое темечко".

Но дальше всё это (для ролевой матрицы и так чрезмерное) как бы обнуляется фразой: "А не хотелось бы". Не хотелось бы Орешкину клубков прозрения, разочарования и ненависти, порождающих понятные политические процессы. А раз не хотелось бы – то и ладно. Ну, поругал власть… Ну, малость перебрал в радикализме по этой части. Но поскольку отработал назад – роль можно, с натяжкой, считать исполненной.

Но Орешкин сразу же после своего политкорректного "не хотелось бы" резко поворачивает к предельной и абсолютно неполиткорректной исповедальности, заявляя: "То есть, если уж совсем начистоту, очень даже хотелось бы. Послать бы Гитлереныша и всех-всех-всех его сказочных друзей в Краснокаменск для овладения основами экономической теории и трудовыми навыками швеи-мотористки. Ненадолго – лет этак на 8-10".

Тут же Орешкин оговаривается: "Умом понимаю, что это неправильное желание".

Но главное не в том, что Орешкин понимает умом. А в том, что он предъявляет в качестве своего отношения к Путину. Путин для него – "Гитлереныш". Ему наступает "капут" (завершающий год, то бишь). Это не чужая позиция, которой Орешкин оппонирует. Мол, понимаю вас, господа радикалы, но… Это позиция самого Орешкина. Конечно, слегка смягченная оговоркой про то, что он умом понимает неправильность такого желания.

Но в том, что касается СВОЕЙ, а не чужой, оценки личности Путина, СВОЕЙ, а не чужой, оценки характера идущего процесса… Тут, повторяю, всё заострено до предела.

Путин – хуже, чем "крошка Цахес". Он даже не Гитлер, а Гитлереныш. Сюжет со сказочными друзьями Гитлереныша, которых надо послать на 8 – 10 лет в Краснокаменск, – тоже, согласитесь, расшифровки не требует.

С аналитической точки зрения, однако, важно только, зафиксировав некую политико-лингвистическую аномалию (что уже сделано), попытаться выявить ее генезис. При этом факт наличия аномалии важен лишь при определенном генезисе.