Ребенка я рожала уже в нехорошей квартире. Читала, по своему обыкновению, жадно и не соглашалась ехать в роддом, пока не дочитаю «Сто лет одиночества». Дочитала, лежа в луже. Увлеченная сагой об Аурелиано Буэндиа, я забыла о своем теле, а поскольку не знала, что такое «воды», то, дойдя до конца истории («последнего в роду съедят муравьи»), страшно испугалась. Я лежу в воде! Перевалившись на бок и с трудом поднявшись с кровати, я села в карету «скорой», которая отвезла меня в самое гиблое место, которое я видела в жизни: в советский роддом. Чудом родив живого ребенка, очнулась я только дома. Мама купила чешскую коляску и чешскую кроватку, о которой в свое время мечтала для меня, пеленки и одеяльца, распашонки и комбинезончики — дипломатические отношения были восстановлены, теперь бы только жить да радоваться. Но разве нехорошая квартира позволит!
С сыном я осталась одна: муж, чтоб прокормить семью, стал ездить по городам и весям, каждый раз на полтора-два месяца, мама от сидений с младенцем отказалась сразу, университет я бросать не хотела, потому что ученье — свет, а неученье — тьма. Получила свободное посещение, училась, ухаживала за ребенком, сидела как в тюрьме, изредка спасаемая бабушкой (другой, отцовской) и подругами. Спала по два часа, жила на пределе сил. А Мефистофель всякий раз приезжает из командировки и ну меня допрашивать, с кем я тут любовь крутила, как развлекалась. Не поверю, говорит, чтоб молодая девушка за столь долгий срок ни с кем бы тут не гуляла, — и требовал признаний. Мы жили в разных реальностях. Он — ставя спектакли в разных городах и отбиваясь, как он писал в письмах, от ломившихся к нему в номер актрис, я — изнемогая в своей темнице, с плачущим и болеющим ребенком.
Приезжая, Мефистофель находил мое воспитание сына неправильным. Он был сторонником спартанских методов. Ребенка нельзя брать на руки, он должен знать, что криком ничего не добьешься, короче, мы ссорились, я чувствовала себя в еще худшем положении, чем когда жила здесь вдвоем с матерью. Я не имела права голоса, потому что маленькая, а спрос с меня был как с большой. В один прекрасный день я решила уйти. Будь что будет, хуже уже не будет. Уйти — означало уйти к маме с отчимом, я приехала туда с ребенком, но интересы взрослых совпали: Мефистофель требовал вернуть сына, а родители не хотели иметь под боком беспокойство в виде трехлетнего карапуза. Мне же было жить не на что и негде, я только закончила университет, вопрос решился сам собой. Отец с сыном остались в нехорошей квартире, а я жила у мамы с отчимом.
Прошло несколько лет, и Мефистофель с сыном из нехорошей квартиры уехали, впоследствии получив всю трехкомнатную коммуналку в свое распоряжение. А отчим попросил меня сдать освободившуюся квартиру одной девушке, подруге его знакомого. Девушка приносила раз в месяц деньги, я и сама начала зарабатывать — так что могла слезть с родительской шеи и давать иногда деньги на сына. Отношения с мамой были ровно теми же, что всегда, с неожиданными перепадами, мама с отчимом скандалили почти ежедневно, но у меня появилось преимущество: я стала взрослой. А значит, равной. Мамин изъян — плохой характер (а есть ли сейчас люди с плохим характером или они перевелись?) компенсировался не менее крупным недостатком отчима: он был патологическим бабником (кажется, и их больше нет, не считая маньяков-педофилов). Во всяком случае, он считал, что должен терпеть ураганы с маминой стороны, поскольку сам никогда не расставался со списочком проституток, сделанным в виде шпаргалки, и день, прошедший без какой-нибудь такой особы (в плюс к «долгоиграющим» связям), воспринимался им как потерянный. Отчим считал, что терпеть маму может только человек, как он, которого «задаром» тоже терпеть никто не станет. Вроде как баш на баш. У самого у него характер был хороший. Мама, правда, отнюдь не была Пенелопой. Всякие морально-нравственные строгости касались только меня, взрослые жили без ограничений. Но вот и я взрослая, никто мне больше не указ. Маму раздражала моя распутная жизнь, но поди теперь читай мне нотации.
Меня можно было только выставить из дома, что мама однажды, в очередном приступе ярости, и сделала. Идти мне было некуда, поскольку нехорошая квартира была сдана. Жилица, представлявшаяся как музыкальный воспитатель в детском саду, сказала, что предупреждать надо за месяц, имела право, так что мне надо было проболтаться этот месяц у кого-то из друзей.
