Виля закинула детей домой, и они с Ильей пошли гулять дальше, по Тверской на Красную площадь. Когда-то она шла с Марком Виллемсом в обратном направлении и схожем настроении. Илья попросил Вилю остановиться у памятника Пушкину и торжественно предложил руку и сердце.
— Вилька, — сказал он, прикоснувшись щекой к ее щеке.
— Илька, — сказала она.
Потом она говорила:
— Поговорю с детьми, могут заартачиться… Надо подумать, что сказать Машеньке…
Какой это все-таки замечательный праздник, годовщина революции, думала Виля, засыпая и улыбаясь в полусне. Илька…
Выстрел безумного Николаева, решившего бороться с бюрократией (так он якобы мотивировал убийство Кирова), круто повернул Вилину жизнь. На следующий день, 2 декабря, Сталин уже был в Ленинграде и самолично допрашивал ничтожного убийцу. Да, Троцкий немедленно отозвался из-за границы, что убили Кирова по заказу Сталина. Почему-то так думал не один Троцкий: Нина Петровна, сама Виля, многие так думали, но не говорили вслух — молчание воцарилось гробовое, красноречивое (даже при описании этого молчания лезет двусмысленность). Шепотом пели частушки: «Огурчики-помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике».
Из редакции Виля позвонила в Миллерово, сказала, что хотела бы поработать, и ее, как «такого заслуженного человека из самой Москвы», готовы были принять на работу ответственным редактором газеты «Большевистский путь».
В главе тринадцатой речь должна идти о роковом. Мы с Мефистофелем поселились в его комнате в коммуналке, и к концу моей беременности он потерял работу. Жили на мою стипендию, капуста да котлеты по шесть копеек, благо мне было восемнадцать лет, силы брались из воздуха и особой подпитки не требовали. С мамой мы не разговаривали с момента моего бегства. Дед меня ободрял, хотя рассчитывал, наверное, на более разумное построение жизни любимой внучки. Но что делать: бабушка родила в таком же возрасте, и свадьбы у нее тоже не было. А теперь и сам дед пил беспробудно. Как-то позвонил и попросил срочно приехать. Я помчалась вместе со своим пузом на Ленинский, возле его двери милиция, он не открывает, собираются ломать дверь. Дед впустил меня, отяжелевшие глаза его улыбнулись, а милиция появилась потому, что в своем делирии он поставил фингал соседке и та вызвала подмогу. Я примирила деда с дяденьками милиционерами, и все вместе мы отправились в вытрезвитель. На деда я даже не умела злиться. Он был фамильной драгоценностью, связующим звеном с моим счастливым детством. Мама давно о нем не вспоминала, а тут возник квартирный вопрос. Отчим, вступивший в кооператив лет пятнадцать назад, должен был получить квартиру. На трехкомнатную, на какую он записывался в прежнем многосоставном семейном положении, он претендовать больше не мог, и они с мамой могли получить только двухкомнатную. Мамин план был безумен: не просто самой въехать в трехкомнатную квартиру
Две квартиры на троих было не получить, без помощи деда дело гиблое. «Дорогой папочка», — услышал дед в трубке и очень обрадовался, хотя, конечно, знал, что раз о нем вспомнили, значит, нужна помощь. По старой памяти он мог еще к кому-то обратиться. Тем не менее маме пришлось сильно попотеть и побегать, чтобы получилось задуманное. Она настояла, чтоб отчим выписал из Харькова свою престарелую мать, ее прописали в
Благодаря маме нехорошая квартира осталась в моем распоряжении. Тогда я посмеивалась над ее усилиями, взятками, беганьями по райкомам и райисполкомам, потому что сама не отличала комнаты в коммуналке от
