– Марин, ты где ж пропадаешь? Я ведь уже неделю целую дома! Звоню-звоню, а тебя все нету и нету! Мама твоя говорит – вышла. Но нельзя же постоянно все выходить и выходить, надо же и приходить когда-нибудь! И в школе говорят, что ты последние три недели перед каникулами пропустила. Что с тобой было-то – болела?
– Да. Нет. Слушай, нам надо встретиться, это все как-то не по телефону.
– Да почему ж это не по телефону? Слушай, и голос у тебя какой-то странный. Ты почему на письмо мое не ответила? Случилось что-нибудь?
– Еще как случилось! – завопила в трубку Марина, лихорадочно соображая, что бы ей такое сказать. «А, ладно, скажу как есть!» – решила она наконец и радостно проорала: – Понимаешь, Аня, я замуж выхожу! И еще у меня ребенок будет! Представляешь?
Марина постаралась прокричать обе эти новости по возможности легко так и беззаботно, стараясь не зацикливаться на том, что каждая из них способна вызвать у Ани шок.
Аня и вправду ошалело замолчала.
– Эй, – сказала она спустя минуту совсем-совсем другим тоном, – эй, Марин, ты что, все это всерьез?
– Серьезней не бывает! А что тут такого? Ничего особенного! Ты знаешь, я очень счастлива!
– Хм! – сказала Аня. – Да, голос у тебя в самом деле странный. Знаешь что, приходи-ка ты действительно сегодня ко мне. Будем разбираться.
– Да хоть сейчас! – все тем же бездумно-эйфорическим тоном прогромыхала Марина в трубку. – Вечером, часиков этак в пять, хорошо? Шутка ли, сто лет я тебя не видела! Как хоть оно там, в Америке, было?
– В Америке? – медленно, раздумчиво переспросила Аня. – Ты знаешь что? Это, пожалуй, тоже не по телефону.
– Ну, рассказывай скорей, мамусь, что тут у вас без меня стряслось? Что это вы с отцом оба как шальные бродите? – еле выговорила Марина с полным ртом, возвратившись наконец к блинам. – Его что, с работы выгнали?
– Нет, что ты! – Мама неожиданно засмеялась, хотя, логически рассуждая, Маринино предположение должно было бы ее ужаснуть. – Совсем в другом дело.
Мама уселась напротив Марины на табурет и внимательно поглядела ей в глаза.
– Видишь ли, Марина, ты девочка уже взрослая, – нерешительно начала мама, замолчала, секунду помедлила и наконец выпалила: – Одним словом, мы решили завести еще одного ребенка.
Ребенка? Еще полгода назад Марина встретила бы эту новость с восторгом, но тогда она сама еще была ребенком и весть о братике или сестричке, этакой живой кукле, которую можно будет нянчить, играя потихонечку в маму, – да что может быть лучше?
Но сейчас все изменилось. «Ну вот, – тоскливо думала Марина, – ну вот, стоило мне уехать, как они… попросту обо мне забыли. Ну ясно, теперь я им не нужна, раз они скоро родят другую. Подумать! Другая девочка будет жить в моей комнате, спать в моей постели, играть в оставшиеся от моего детства игрушки, а мне, если я, скажем, приеду вдруг в гости, постелют на диване в кухне. И… что же тогда? Это, значит, больше уже не моя мама, раз у нее теперь будет другая дочка? – Марина почувствовала, что на глаза у нее сами собой наворачиваются слезы. – Тьфу, какая чепуха! О чем я? – подумала она со стыдом. – И можно ли себя так накручивать! Не говоря уж о том, что ведь еще только сегодня утром я хотела навсегда остаться в Крольчатнике, вообще больше никогда не приезжать в Москву!»
Однако чувства в Марине явно брали верх над разумом. Никакие рассуждения, никакие самоуговоры не помогали. И к тому же Марина со всей очевидностью понимала, что сама во всем виновата. Ну в самом деле, раз у нее, у Марины, теперь своя жизнь, так почему у родителей не может быть своей? Господи, что ж она наделала, уехала на сто лет, ни с кем не посоветовавшись, ни у кого толком не спросившись, ну хорошо, пусть не на сто лет, пусть всего лишь на месяц – все равно теперь, поезд уже ушел, в прошлое нет возврата, не быть больше Марине маминой маленькой девочкой.
«Я ведь даже не звонила! – с запоздалым раскаянием ужасалась Марина. – Действительно, кому нужен ребенок, который, семнадцать лет прожив в родительском доме, потом уезжает и за целый месяц ни разу даже не звонит? Я ушла от них, и вот теперь у них будет другая. Я не подумала о них, и вот теперь они не будут думать обо мне. Очень даже просто».
Полными слез глазами Марина обвела кухню. Господи, как же так! Это теперь совсем, совсем, по-настоящему не ее дом! И ведь одно дело – самой себе так говорить, и совсем другое – обнаружить, что это и в самом деле так, все, точка, отрезано, назад не переиграешь! А что если теперь в Крольчатнике что-нибудь вдруг поломается? Это ведь, что ни говори, довольно-таки странная семья. Куда же тогда Марина пойдет? Теперь ведь ей некуда больше пойти! Ох, что ж она наделала! И Марина горько заплакала, уронив голову на лежащие на столе руки. Порыв ветра из форточки отогнул сиреневенькую занавесочку на окне.
