– Марина, доченька, что с тобой, что ты, не плачь! – испугалась мама. – Ты что ж это подумала? Ты подумала, что мы тебя разлюбили? – Марина молча утвердительно затрясла головой, не переставая плакать. – Какая же ты глупая! Родной мой, успокойся, не плачь! Выбрось из головы! Поверь мне, ведь ты же уже сама почти мама: это просто невозможно, немыслимо – перестать любить своего собственного ребенка, свою кровиночку! Ну что ты, да господь с тобой, ну поверь мне, это даже никак не связано одно с другим, ну или по крайней мере почти не связано. Слушай, да успокойся же ты, в конце концов! – Марина продолжала плакать. – Ну хочешь, хочешь… Ну раз ты так к этому относишься… Хочешь, я аборт сделаю? – У матери на глазах показались слезы.
– Не смей! – белугой заревела Марина, бросаясь к маме на шею. – Не смей, мамочка! Он ведь тоже маленький! Он жить хочет!
Теперь уже они обе плакали навзрыд, рыдали в голос, тесно прижавшись друг к дружке, и Маринин ребенок толкался у нее внизу живота изо всех сил, точно стремясь к ним присоединиться.
Наплакавшись вволю и в конце концов успокоившись, они так и остались сидеть на диване в обнимку и, чувствуя себя не столько мамой и дочкой, сколько подружками, принялись болтать о своих ощущениях и переживаниях.
– А у тебя так бывает?
– Ага, и особенно по утрам.
– А вот когда я тебя носила…
«Меня, – с грустным удивлением подумала про себя Марина, – нет, не меня, конечно, а того младенца, который когда-то был мною». На секунду ей стало жалко, что она никогда не видела этого младенца, теперь-то от него остались одни только карточки. Марина вспомнила одну из таких фотографий: пухленькая, голенькая, смуглая дочерна малышка, черней даже, пожалуй, чем сейчас Марина, лежит на спине в корзинке, а корзинка стоит на мраморных ступеньках террасы какого-то дома. На заднем плане все синее – раньше Марина считала, что это небо, теперь ей вдруг показалось, что море, надо бы снова посмотреть, ведь в самом деле, откуда вдруг море?.. В руках у младенца на фотографии какой-то огромный лист, да-да, ужасно большой лист, и необычный к тому же, не кленовый, не дубовый, чей же тогда? Перед Марининым внутренним взором вдруг ясно-ясно предстала та давнишняя фотография, и она увидела, что в руках у младенца была магнолия. Лист магнолии – его ни с чем не перепутаешь, Марина их навидалась в свое время у соседской девочки Эльвиры. Они были беженцы из Абхазии и привезли с собой оттуда массу всякой экзотики. Странные люди, не слишком-то похожие на обычных кавказцев, какие-то слишком поэтичные, что ли? Они здесь недолго жили, года полтора, что ли, потом уехали на постоянку в Израиль.
– Мама, – вслух сказала Марина, – когда я родилась, на Кавказе же еще не было войны? Ну, в Грузии там, Армении, в Карабахе?
– По-моему, нет. А почему ты спрашиваешь?
– Ну я просто подумала, как же вы меня маленькую могли туда возить, если война? Но тогда, наверное, туда все ездили отдыхать летом, ну как сейчас в Крым?
– А почему ты думаешь, что мы тебя маленькую возили на Кавказ? – Мама вдруг нахмурилась, как всегда, когда она пыталась скрыть волнение.
– Ну как же, мама, помнишь, на моей первой фотографии, я там лежу на террасе в корзинке и играю листом магнолии. Мне ведь там месяцев пять, верно? Наверняка это где-нибудь на Кавказе снято, там и горы где-то есть на заднем плане, я сейчас вспомнила. Мам, скажи, это Кавказ, да?
– Да. – Мама как-то странно поглядела на Марину и вдруг мечтательно улыбнулась: – Да. Ты тогда была совсем маленькая.
– Так, значит, я все-таки была на Кавказе, хоть теперь ничего и не помню, – рассмеялась Марина. – Вот здорово! Ужасно люблю путешествовать!
– Особенно в закрытой корзинке! – поддела ее мама, которая, похоже, совсем уже успокоилась.
– Мама, – спросила Марина минуту спустя, – но все-таки почему ж вы решились, так вдруг, именно сейчас, то есть я хочу сказать – сейчас ведь такое трудное время… – машинально Марина произнесла одну из фраз, миллион раз слышанных ею в метро или во дворе. – И потом, вы ведь уже немолодые, – выдала она очередное клише.
– А ты считаешь, что рожать могут только несовершеннолетние вроде тебя? – Выпрямившись, мама откинула со лба густую вьющуюся черную как смоль челку. – Мне всего-то тридцать восемь, а рожают и в сорок, и в пятьдесят. А время… Да, думается мне, время никогда не бывает слишком легким, я, во всяком случае, не помню в своей жизни никакого такого особенно уж легкого времени. Другое дело, что трудности во всякое время разные. С другой стороны, мы ведь давно хотели, и теперь, когда ты стала уже совсем большая… – Мама не договорила.
