Чарли не дала ему шанса это выяснить – хотя она слегка подалась к нему, пока он играл с ее толстовкой, он был почти на голову выше, а она по‐прежнему смотрела себе под ноги. И именно в этом положении – рассеянно глядя поверх головы Чарли на сцену, сжимая в пальцах бегунок ее молнии, – он и встретился глазами с Габриэллой.
Он сделал это не нарочно, но знал, что Габриэлла воспримет это как вызов. А может быть, в глубине души он этого и хотел. Когда она направилась к ним, он попытался предупредить Чарли, но она не поняла жеста
Чарли резко обернулась, вырывая свои волосы из хватки Габриэллы.
Остин не смог удержаться от улыбки. А она за словом в карман не лезет.
Она сказала “нас”, но смотрела на Остина.
Она снова повернулась к Чарли.
Габриэлла гордо вышла из‐за кулис, и Остин в ужасе посмотрел на Чарли.
Остин пожал плечами, делая вид, что забыл, но Чарли примерно воспроизвела жест. Он вздохнул.
Чарли что‐то произнесла вслух. Она выглядела скорее разозленной, чем задетой, но он все равно не мог избавиться от ощущения, что ему хочется ее утешить. Пусть она и не нуждалась в его защите, ему нравилось, что она нуждалась в нем самом – конечно, пока что он в основном служил ей ходячим словарем жестового языка, но разве потребность не граничит с желанием?
Она кивнула, и Остин взял ее за руку и повел к запасному выходу.
Закулисье напоминало пещеру и оказалось больше, чем Чарли себе представляла; она долго шла за Остином в темноту, пока они не добрались до двери. На ней висел оранжево-белый знак: “Внимание! Установлена сигнализация”, но Остин открыл ее, даже не вздрогнув, и рассмеялся, увидев изумленное лицо Чарли.
Хоть она и почувствовала себя немного глупо, ему удалось произвести на нее впечатление. Одной из вещей, которые Чарли нравились в Остине больше всего, было то, с какой уверенностью он передвигался по кампусу. Он приспособился к этому пространству и все здесь знал, как сама Чарли знала расшатанные половицы и погнутые петли дома, в котором выросла. Он мог бы показать ей каждый уголок и тайный проход, какие только есть в Ривер-Вэлли.
Однако этот выход вывел их только на бетонную погрузочную площадку. Они сели на край платформы и свесили ноги вниз. Под ними были трап и парковка, а дальше простиралось открытое поле того бурого цвета, какой бывает в конце октября. Осень в Колсоне была бурной и капризной – духота мгновенно сменялась прохладой, а с реки часто налетал шквалистый ветер. Чарли была поражена, насколько сейчас холоднее, чем утром. Теперь над ними нависли плотные серые облака, и она натянула на голову капюшон толстовки.
Чарли кивнула и снова посмотрела на поле, позволив Остину приобнять себя. Долгое время они молчали.
Она положила голову ему на плечо, охваченная тем же чувством, которое испытала в тот момент, когда они познакомились: ее тянуло не только к нему самому, но и к тому, что в нем воплощалось, к жизни, которая могла бы быть и ее жизнью, если бы у нее были его манера держаться, его самодостаточность и столетний опыт владения жестовым языком, вошедший в плоть и кровь. Прижавшись к нему теснее, она почувствовала явственное желание – быть с ним, да, но еще и вобрать в себя его знания, уверенность, ощущаемую в каждом его жесте, впитать его удачливость и блеск в его глазах, поглотить его целиком.
