«Быть может, на этот камень некогда упала капля святейшей крови с истерзанного терниями чела Сына Божия», — благоговейно подумал бывший ювелир. Он готов был дорого дать за такой перстень, пожалуй, любой из своих. Но предлагать не стал во избежание неловкости.
— Я рад, что именно вы, — продолжил монсеньор Гвидо, — стали распорядителем казны юного кесаря. Вы, человек набожный, известный преданностью и благоразумием. Наверняка вы сможете оказывать благотворное влияние на молодого государя. Он так нуждается в мудром совете и наставлении старшего друга! Это, ко всеобщему благоденствию, охранит его от оплошных, а порою и пагубных решений.
Элигий напрягся, как бывало всегда, когда сквозь тонкую шелуху возвышенных речей в воздухе разливался божественный аромат прибыли. Воистину, он искренне веровал в Спасителя и никогда не забывал открытой рукой жертвовать на церковь, выделяя ей щедро сверх положенной десятины. Разве не ясно: чем больше его богатства, дарованные, несомненно, милостью божьей, тем больше золота он сможет направить на благие дела. А раз так, погоня за прибылью есть дело богоугодное, и если Господь изгнал торгующих из храма, то лишь из-за того, что в храме торгующим и вправду не место.
— Душой и телом я готов служить матери нашей церкви, — с поклоном ответил казначей, не спуская, впрочем, настороженного взгляда с хозяина резиденции. Что бы ни означало сегодняшнее неожиданное приглашение, ясно одно — кардинал, а значит, и весь Рим нуждаются в его услугах. Что ж, надо надеяться, Господь не поскупится воздать сторицей.
Между тем кардинал указал гостю на табурет и уселся напротив.
— Нынче, как мне известно, — после недолгой паузы начал фра Гвидо, — вы были у государя с посланием от архиепископа Реймсского.
— Да. Он просит направить отряд к аббатству Святого Эржена, дабы искоренить там лесных разбойников. Государь заверил меня, что завтра же отправит туда отряд во главе с нурсийцем Рейнаром, воином, широко известным в наших землях своей ловкостью в ратном деле.
На губах монсеньора Гвидо мелькнула и исчезла улыбка. То, что старший из чужаков покидает столицу, конечно, было очень кстати, но сейчас думать надо было о другом.
— Как прискорбно это слышать! Неужели теперь победитель нечестивых полчищ, помазанник божий должен самолично заботиться об искоренении всякого лесного душегуба?
— По обычаю, — кивнул в ответ мастер Элигий, — это дело майордома. Но ведь нынче в державе его нет.
— Пришло время это исправить, — покачал головой кардинал. — Если кесарь — душа организма, именуемого державой, то майордом — голова его. А всякому известно, душе без головы в теле не удержаться.
— Истинно так, ваше высокопреосвященство.
— Как полагаешь, справился бы ты не только с должностью казначея, но и, — фра Гвидо поднял руку, демонстрируя нечто, отдаленно напоминающее статую Октавиана Августа, — правителя христианских земель?
Элигий закрыл рот, чтобы тут же не выпалить: «Да, конечно! С радостью!» — а вместо этого выдавил, стараясь унять колотящееся сердце:
— Если будет на то Воля Божья.
Кардинал Бассотури молча кивнул, удовлетворенно отметив, что жертва захватила наживку.
— Господь жалует верных ему, и церковь, как возлюбленная дщерь его, пристально следит, чтобы даяние не осталось без воздаяния. Так что можете не сомневаться, ваши щедрость и благочестие, ваши мудрость и набожность — залог высокого жребия.
— Я сделаю все, чтобы оказаться достойным его, — склонил голову Элигий.
Монсеньор Гвидо кивнул, пропуская его слова мимо ушей, и поинтересовался, будто к слову:
— Не будете ли любезны сказать, как поживает мадам Гизелла?
— Сегодня я не имел счастья видеть ее, однако вчера была весела и милостива.
— Счастлив это слышать. И все же кое-что меня тревожит.
— Что же, ваше высокопреосвященство?
— Не так давно, сразу по приезде, мы преподнесли государыне прекрасно изданный и оформленный молитвенник, в котором священные для каждого христианина строки Завета снабжены многомудрыми толкованиями отцов церкви, и слова молитв выписаны столь изящно, что сбиться, читая их, не сможет даже ребенок. В окладе этого молитвослова заключены святыни христианского мира, как-то: нити из вервия, опоясывавшего рубище святого Василия в пещере, и кожа змей, изгнанных святым Патриком из земель далекого Эйре.
Но по нелепой случайности государыня, должно быть, сочла этот дар нежелательным, и теперь он пылится где-то в сокровищнице, как никчемная безделушка. А сие, как ни крути, — пренебрежение поучением матери нашей церкви. Сейчас же, когда Рим изыскивает, будем откровенны, непростую возможность канонизации ее покойного супруга, такая небрежность и вовсе может показаться вызывающей.
— Я понимаю, ваше высокопреосвященство, — закивал мастер Элигий, соображая в уме, что своими замысловатыми маневрами кардинал пытается добиться, по сути, очень простого и потому совершенно неочевидного результата.
Если посланец Рима продолжает считать его своим орудием, чьему разумению доступно самое большее искусство гармонии золота и каменьев, то пусть и дальше пребывает в этом благостном заблуждении.
