– Ну, – продолжил мистер Мигльс тоном оправдания, – я, как практический человек, готов согласиться, и думаю, что мать, как практическая женщина, тоже согласится, что мы, семейные люди, склонны преувеличивать наши огорчения и делать из мухи слона, так что постороннему человеку это может показаться несносным. Но ведь счастье или несчастье Милочки – вопрос жизни и смерти для нас, так что, надеюсь, нам извинительно придавать ему большое значение. Во всяком случае Тэттикорэм могла бы примириться с этим. А как вы думаете?
– Совершенно согласен с вами, – ответил Кленнэм, от души соглашаясь с этим скромным требованием.
– Нет, сэр, – сказал мистер Мигльс, сокрушенно покачивая головой. – Она не могла вынести этого. Страстность и пылкость этой девушки, терзания и муки в ее груди доходили до того, что я не раз говорил ей при встречах: «Двадцать пять, Тэттикорэм, двадцать пять!» Я от души желал бы, чтобы она день и ночь считала до двадцати пяти: тогда бы ничего не случилось.
Мистер Мигльс с унылым видом, благодаря которому его сердечная доброта сказывалась еще сильней, чем в минуты веселья и оживления, провел рукой по лицу и снова покачал головой.
– Я сказал матери (хотя она и сама думала об этом): «Мы практические люди, голубушка, и знаем ее историю; мы видим в этой несчастной девушке отражение того, что бушевало в сердце ее матери, прежде чем родилась эта бедная крошка; отнесемся снисходительно к ее темпераменту, мать, не будем ничего замечать, мы возьмем свое потом, со временем, когда она будет в лучшем настроении». Итак, мы ничего не говорили. Но, видно, чему быть, тому не миновать: однажды вечером она не выдержала.
– Каким образом и почему?
– Если вы спрашиваете почему, – сказал мистер Мигльс, несколько смущенный этим вопросом, – то я могу только напомнить вам слова, которые сказал матери. На вопрос: каким образом? – вот: мы простились с Милочкой в ее присутствии (очень ласково, я должен согласиться), и она пошла с ней наверх, – вы знаете, она горничная Милочки. Может, Милочка, которая была немножко расстроена, отнеслась к ней более требовательно, чем обыкновенно, хотя не знаю, имею ли я право говорить это: она всегда внимательна и кротка.
– Самая кроткая госпожа в мире.
– Благодарю вас, Кленнэм, – сказал мистер Мигльс, пожимая ему руку, – вы часто видели их вместе. Хорошо. Вдруг мы услышали сердитые крики Тэттикорэм, и не успели опомниться, как Милочка возвращается, вся дрожащая, и говорит, что ей страшно. Тотчас за ней является Тэттикорэм, вне себя от бешенства, и кричит, топая ногами: «Я ненавижу вас всех! Ненавижу весь дом!»
– На это вы…
– Я велел: сосчитай до двадцати пяти, Тэттикорэм, – сказал мистер Мигльс с таким чистосердечием, которое подействовало бы на самое миссис Гоуэн.
Мистер Мигльс снова провел рукой по лицу и покачал головой с выражением глубокого сожаления.
– Она так привыкла к этому, Кленнэм, что даже теперь, в таком припадке ярости, какого вы никогда не видывали, остановилась, взглянула мне в лицо и сосчитала (я проверял ее) до восьми, но не могла принудить себя считать дальше. Закусила удила и пустила на ветер остальные семнадцать. И пошла, и пошла! Она ненавидит нас, она несчастна с нами, она не может выносить этого, она не хочет выносить этого, она решила уйти. Она моложе, чем ее молодая госпожа, и не намерена оставаться и видеть, как ее одну считают молодой и интересной, ласкают и любят. Нет, она не хочет, не хочет, не хочет! Как мы думаем, какой бы она, Тэттикорэм, вышла, если б ее с самого детства так же баловали и лелеяли? Такой же доброй, как ее молодая госпожа? Aгa! Может быть, в пятьдесят раз добрее! С той мы носились, а над ней смеялись; да, да, смеялись и стыдили ее! И весь дом делал то же самое. Все они толковали о своих отцах и матерях, о своих братьях и сестрах, нарочно, чтобы подразнить ее. Еще вчера миссис Тиккит хохотала, когда ее маленькая внучка старалась произнести проклятое имя, которое они ей (Тэттикорэм) дали, и потешалась над ним. Как мы смели дать ей кличку, точно собаке или кошке? Но она знать ничего не хочет. Она не станет больше принимать от нас благодеяния: бросит нам назад эту кличку и уйдет. Уйдет сию же минуту, никто ее не удержит, и мы больше не услышим о ней.
Мистер Мигльс так живо воспроизводил эту сцену, что раскраснелся и разгорячился не хуже самой Тэттикорэм.
– Да, вот оно как! – сказал он, вытирая лицо. – Рассуждать с этим буйным, неистовым созданием (бог знает, какова была жизнь ее матери) не было никакой возможности, поэтому я спокойно сказал ей, что она не может уйти так поздно ночью, взял за руку, отвел в ее комнату и замкнул дверь дома. Но сегодня утром она ушла.
– И вы ничего больше не узнали о ней?
– Ничего, – ответил мистер Мигльс. – Разыскивали ее целый день. Должно быть, она ушла очень рано и потихоньку. Там, у нас, мне не удалось напасть на след.
– Постойте! – сказал Кленнэм после минутного размышления. – Вам хотелось бы видеть ее. Не так ли?
