– Слышать не хочу, сэр, – возразил мистер Доррит в бешенстве. – Вы отнеслись ко мне с неуважением! Вы оскорбили меня! Как вы смеете? Объяснитесь!
О праведное небо, как же он может объясниться, когда ему нечего больше объяснять и остается просить извинения, положившись на всем известное великодушие монсиньора!
– Говорят вам, сэр, – сказал мистер Доррит, задыхаясь от гнева, – что вы выделяете меня… кха… среди остальных джентльменов, что вы делаете различие между мной и другими богатыми и высокопоставленными джентльменами. Спрашиваю вас: почему? На каком… кха… на каком основании? Отвечайте, сэр! Объяснитесь! Говорите: почему?
– Позвольте мне смиренно разъяснить господину проводнику, что монсиньор, обыкновенно такой милостивый, напрасно гневается. Тут нет никакой причины. Господин проводник будет добр доложить монсиньору, что тот ошибается, подозревая здесь какие-либо причины, кроме той, на которую уже имел честь указать его покорный слуга. Знатная леди…
– Молчать! – крикнул мистер Доррит. – Придержите свой язык. Слышать не хочу о знатной леди; слышать не хочу о вас. Взгляните на это семейство, мое семейство, семейство познатнее всех ваших леди. Вы отнеслись к этому семейству непочтительно; вы были нахальны с этим семейством. Я вас уничтожу. Эй!.. Запрягать, укладываться, нога моя не ступит больше в дом этого человека!
Никто не вмешивался в этот спор, превышавший познания во французском разговорном языке Эдуарда Доррита, эсквайра, а может, и обеих молодых леди. Как бы то ни было, мисс Фанни сочла долгом поддержать отца, с горечью заявив на родном языке, что наглость хозяина, очевидно, имеет другую подкладку и что его следовало бы так или иначе принудить к ответу: как он осмелился делать различие между их семьей и другими богатыми семействами. Какие он имел основания для своего дерзкого поступка, она не знает, но основания, очевидно, были, и надо добиться, чтобы он разъяснил их.
Все проводники, погонщики, зеваки, толпившиеся на дворе, собрались вокруг спорящих и были очень поражены, когда проводник семейства Доррит распорядился выкатывать экипажи из сараев. Благодаря добровольным помощникам, налипшим по дюжине на каждое колесо, это было сделано очень скоро среди страшного шума; затем приступили к погрузке в ожидании лошадей с почтовой станции.
Но, видя, что английская коляска знатной леди стоит у подъезда запряженная, хозяин побежал к ней просить помощи в его критическом положении. Это заметили на дворе, потому что хозяин появился на крыльце в сопровождении джентльмена и леди, указывая на оскорбленное величие мистера Доррита выразительным жестом.
– Прошу прощения, – сказал джентльмен, выходя вперед. – Я не мастер говорить и объясняться, но вот эта леди ужасно беспокоится, чтоб не было ссоры. Леди – то есть моя мать, говоря попросту, – просит меня передать, что она надеется, что не будет ссоры.
Мистер Доррит, все еще задыхавшийся от негодования, поклонился джентльмену и леди с самым холодным, сухим и неприступным видом.
– Нет, право же, послушайте, дружище, вы! – воскликнул джентльмен, обращаясь к Эдуарду Дорриту, эсквайру, и уцепившись за него как за якорь спасения. – Давайте попытаемся уладить это дело. Леди ужасно желает, чтоб без ссоры.
Эдуард Доррит, эсквайр, отведенный в сторонку за пуговицу, ответил с дипломатическим выражением на лице:
– Сознайтесь, однако, что, раз вы наняли для себя помещение и оно принадлежит вам, для вас неприятно будет найти в нем посторонних.
– Да, – ответил тот, – я знаю, что это неприятно. Я согласен. Но все-таки попробуем уладить дело без ссоры. Этот малый не виноват: все моя мать. Она замечательная женщина, без всяких этаких благоглупостей, ну и хорошего воспитания… где же ему устоять. Она его живо оседлала!
– Если так… – начал Эдуард Доррит, эсквайр.
– Ей-богу, так! Значит, – ответил джентльмен, возвращаясь к своему главному пункту, – к чему же тут ссоры?
– Эдмунд, надеюсь, ты объяснил или объясняешь, что любезный хозяин не так виноват перед этим господином и его семейством, как им кажется? – спросила леди с крыльца.
– Объясняю, просто из кожи лезу вон, чтобы объяснить, – ответил Эдмунд и, устремив пронзительный взгляд на Эдуарда Доррита, эсквайра, вдруг прибавил в порыве доверия: – Голубчик, значит, все в порядке?
– В конце концов, – сказала леди, приближаясь с любезным видом к мистеру Дорриту, – кажется, лучше будет мне самой объяснить, что я обещала этому доброму человеку взять на себя всю ответственность за вторжение в чужую квартиру. Решившись занять комнату на самое короткое время, только чтобы пообедать, я не думала, что законный владелец вернется так скоро, и не знала, что он уже вернулся, иначе поспешила бы освободить комнату и лично принести мои извинения и объяснения. Говоря это, я надеюсь…
