После непродолжительного ожидания дверь соседней комнаты отворилась, и в приемную вышла леди. Она очень удивилась при виде Кленнэма и обвела взглядом комнату, по-видимому, отыскивая кого-то другого.
– Простите, мисс Уэд, я один.
– Мне назвали не вашу фамилию.
– Да, я знаю. Извините меня. Мне известно по опыту, что моя фамилия вряд ли внушила бы вам желание принять меня, и потому я позволил себе назваться именем человека, которого разыскиваю.
– Скажите, пожалуйста, – возразила она, приглашая его сесть таким холодным жестом, что он остался на ногах, – какое имя вы назвали?
– Бландуа.
– Бландуа?
– Вам оно знакомо?
– Странно, – сказала она, нахмурившись, – что вы продолжаете относиться с таким непрошеным участием ко мне и моим знакомым, ко мне и моим делам, мистер Кленнэм. Не понимаю, чего вы добиваетесь?
– Виноват, вам знакомо это имя?
– Какое вам дело до этого имени? Какое мне дело до этого имени? Какое вам дело до того, знакомо ли мне имя или незнакомо? Я знаю много имен, я забыла много имен. Может быть, я знаю и это, может быть – знала и забыла, может быть – никогда не знала. Решительно не вижу причины спрашивать себя об этом или подвергаться допросу по этому поводу.
– Если позволите, – сказал Кленнэм, – я объясню вам причину, побуждающую меня к такой назойливости. Я согласен, что это назойливость, и искренно прошу у вас извинения, но у меня чисто личные побуждения. Я отнюдь не желаю вмешиваться в ваши дела.
– Хорошо, сэр, – ответила она, снова приглашая его садиться менее высокомерным жестом, чем раньше. Видя, что она уселась сама, он последовал ее примеру. – Я рада и тому, что вы не заводите речь о какой-нибудь новой рабыне какого-нибудь из ваших друзей, которая лишена права свободного выбора и которую я сманила. Говорите, я готова слушать.
– Во-первых, для удостоверения личности человека, о котором мы говорим, – начал Кленнэм, – позвольте мне заметить, что это то самое лицо, с которым вы встретились в Лондоне несколько времени тому назад, – встретились, если помните, на набережной в Адельфи.
– Вы, однако, вмешиваетесь в мои дела с самым непостижимым упорством, – возразила она, бросив на него недовольный взгляд. – Как вы узнали это?
– Прошу вас не приписывать мне ничего дурного. Совершенно случайно.
– А именно?
– Вас видели с этим господином на улице.
– Вы сами видели или кто-нибудь другой?
– Я сам видел.
– Правда, это было на улице, – сказала она не так сердито. – Пятьдесят человек могли это видеть. Это ничего не значит.
– Я и не придаю значения этому обстоятельству и упомянул о нем только для объяснения своего визита и просьбы, с которой я намерен к вам обратиться.
– О, у вас есть просьба! То-то мне показалось, – ее красивое лицо искривилось насмешкой, – что ваши манеры сделались как будто мягче, мистер Кленнэм.
Он ничего не возразил, ограничившись легким отрицательным жестом, и перешел к исчезновению Бландуа. Возможно, она слышала об этом исчезновении? Нет. Хотя он считал это возможным, она ничего не слыхала. Пусть он взглянет кругом (прибавила она) и спросит себя, можно ли думать, что известия из внешнего мира достигают ушей женщины, которая заперлась здесь наедине с собственным сердцем. Высказав это тоном, который убедил его в ее искренности, она спросила, что он подразумевает под исчезновением. Он рассказал подробно об обстоятельствах дела, прибавив, что ему хочется разъяснить эту загадку и уничтожить темные подозрения, нависшие над домом его матери. Она выслушала его с очевидным удивлением и, по-видимому, заинтересовалась происшествием, но все-таки старалась скрыть это, не изменяя своей сдержанной, гордой, замкнутой манере. Когда он окончил свой рассказ, она заметила:
– Вы еще не сообщили мне, сэр, какое мне дело до всего этого и в чем заключается ваша просьба. Потрудитесь объяснить.
– Я полагаю, – сказал Кленнэм, упорствуя в своей попытке смягчить ее гнев, – что, находясь в отношениях (кажется, могу даже сказать: в близких отношениях) с этим человеком…
– Вы, разумеется, можете говорить что вам вздумается, – заметила она, – но я не ручаюсь за верность ваших или чьих бы то ни было предположений, мистер Кленнэм.
– Находясь, во всяком случае, в личных отношениях с ним, – продолжил Кленнэм, изменяя форму своего заявления в надежде сделать его более приемлемым, – вы можете сообщить мне что-нибудь о его прошлом, о его стремлениях и привычках, постоянном месте жительства. Можете дать хоть какие-нибудь указания, с помощью которых я отыщу его или узнаю, что с ним сталось. Вот моя просьба, и я обращаюсь к вам в крайне тяжелом душевном состоянии, к которому, надеюсь, вы не отнесетесь безучастно. Если вы найдете необходимым поставить мне какие-нибудь условия, я заранее принимаю их.
– Вы случайно встретили меня на улице с этим человеком, – заметила она, очевидно, к его огорчению, более занятая своими собственными размышлениями об этом предмете, чем его просьбой. – Стало быть, вы видали его раньше?
