– Да, кажется. Боюсь, что – да, хотя все это возбудило во мне такой ужас, жалость и горесть, что я не могу дать себе вполне ясного отчета, – сказала Крошка Доррит, дрожа от волнения.
– Я возвращу вам все, что удержала у вас. Простите меня. Можете ли вы простить меня?
– Могу и, видит бог, прощаю. Не целуйте мне платье, не стойте передо мной на коленях, вы слишком стары для этого, я и так, и без этого, прощаю вас.
– У меня есть еще просьба к вам.
– Хорошо, только встаньте, – сказала Крошка Доррит. – Нельзя смотреть равнодушно, как ваша седая голова склоняется передо мной. Встаньте, ради бога; позвольте, я помогу вам.
Она подняла ее и, слегка отшатнувшись, посмотрела на нее с жалостью.
– Моя великая просьба (из нее вытекает и другая), великая мольба, с которой я обращаюсь к вашему сострадательному и кроткому сердцу: не говорите Артуру ничего, пока я жива. Если, обдумав все это, вы найдете, что для его пользы следует рассказать ему об этом, пока я жива, – тогда расскажите. Но если вы не найдете этого – обещайте мне пощадить меня до моей смерти.
– Я так огорчена, и мои мысли так путаются от всего, что я прочла, – ответила Крошка Доррит, – что мне трудно дать определенный ответ. Если я буду уверена, что мистер Кленнэм не получит никакой пользы от того, что узнает об этом…
– Я знаю, что вы привязаны к нему и прежде всего подумаете о нем. Пусть так, я этого и хочу. Но если, принимая в расчет его интересы, вы найдете возможным предоставить мне прожить в мире остаток моей жизни, сделаете ли вы это?
– Сделаю.
– Да благословит вас Бог.
Она стояла в тени, так что Крошка Доррит не видела ее лица, но в ее голосе, когда она произнесла эти слова, звучало глубокое волнение. В нем чувствовались слезы, столь же странные в ее холодных глазах, как движение в ее окоченевших членах.
– Быть может, вы удивляетесь, – сказала она более твердым голосом, – что мне легче признаться во всем этом вам, которую я обидела, чем сыну той, которая обидела меня. Потому что она обидела меня. Она не только совершила смертный грех перед Господом, но и обидела меня. Из-за нее отец Артура был для меня чужим. С первого дня нашей совместной жизни я была для него ненавистна – в этом виновата она. Я сделалась бичом для них обоих – в этом виновата она. Вы любите Артура (я вижу краску на вашем лице, пусть это будет зарей счастливых дней для вас обоих), и вы, вероятно, думаете, почему я не доверилась ему, хотя он так же сострадателен и добр, как вы? Вы думаете об этом?
– Моему сердцу не может быть чужда никакая мысль, – ответила Крошка Доррит, – которая проистекает из уверенности в доброте, великодушии и сострадательности мистера Кленнэма.
– Я не сомневаюсь в этом. И все-таки Артур – единственный человек в мире, от которого я желала бы скрыть это, пока живу. С детства, с тех пор, как он начал помнить себя, он помнит мою суровую и карающую руку. Я была строга с ним, зная, что пороки родителей передаются детям и что он отмечен грехом уже со дня рождения. Я следила за ним и его отцом, зная, что слабость отца всегда готова проявиться в нежности к ребенку, и не допуская того, чтобы ребенок мог найти путь к спасению, не воспитавшись в труде и страданиях. Я видела, как он, живой портрет своей матери, с ужасом поглядывает на меня из-за своих книжек и пытается смягчить меня так же, как его мать, только ожесточая меня.
Заметив, что ее слушательница отшатнулась в ужасе, она остановилась на минуту среди этого потока слов, произносимых глухим монотонным голосом.
– Для его же пользы, не ради отмщения за мою обиду. Что значила я и моя обида в сравнении с проклятием Неба? Я видела, что ребенок вырастает не избранником Неба по благочестию (грех матери слишком тяготел над ним), но все-таки правдивым, честным и послушным. Он никогда не любил меня, а я смутно надеялась на это – плотские привязанности одолевают нас, вступая в борьбу с нашим долгом и обязанностями, – но он всегда относился ко мне почтительно и исполнял свой долг относительно меня. Так поступает он до сего дня. Чувствуя в своем сердце пустоту, значения которой он никогда не мог понять, он отвернулся от меня и пошел своим путем, но сделал это почтительно и с уважением. Таковы были его отношения ко мне. С вами у меня более поверхностные и кратковременные отношения. Когда вы сидели подле меня с шитьем, вы боялись меня, но думали, что я оказываю вам услугу; теперь вы знаете все, знаете, что я обидела вас. Но пусть вы не поймете и осудите цель и мотивы, руководившие мной, мне легче вынести это от вас, чем от него. Ни за какую награду в мире я не соглашусь быть низвергнутой с высоты, на которой он видел меня всю жизнь, и превратиться в его глазах в не достойное уважения, презренное существо. Пусть это случится, если уж суждено этому случиться, когда меня не станет. Но, пока я жива, избавьте меня от этого, не дайте мне почувствовать, что я умерла и погибла для него, точно испепеленная молнией и поглощенная землетрясением.
Ее гордость жестоко страдала, когда она говорила эти слова, и не менее жестоко, когда она прибавила:
