Чем беспокойнее становился мистер Панкс, тем труднее было ему переносить присутствие патриарха. В их беседах за последнее время, в его фырканье прорывались раздражительные ноты, не предвещавшие патриарху ничего доброго; кроме того, мистер Панкс поглядывал на патриаршую лысину с выражением совершенно необъяснимым, если иметь в виду, что он не занимался живописью или изготовлением париков и, следовательно, не нуждался в модели. Как бы то ни было, он появлялся в своем маленьком доке и уплывал из него, смотря по тому, нужно или не нужно было его присутствие патриарху, и дело шло своим порядком. Подворье «Разбитые сердца» регулярно подвергалось нашествиям со стороны мистера Панкса и посещениям со стороны мистера Кесби: на долю мистера Панкса доставались неприятности и черная работа, на долю патриарха – барыши и ореол благодушия; словом, как выражался этот светильник добродетели, просмотрев в субботу вечером отчет своего помощника и вертя своими жирными пальцами, «все устраивалось к удовольствию всех заинтересованных в деле».
Док, в котором помещался буксирный пароходик Панкса, был снабжен свинцовой кровлей, которая, раскалившись на солнце, может, разогрела и пароходик. Как бы то ни было, в один знойный субботний вечер пароходик в ответ на призыв неуклюжей бутылочно-зеленой барки моментально выплыл из дока в самом разгоряченном состоянии.
– Мистер Панкс, – сказал патриарх, – я нахожу у вас упущения, нахожу у вас упущения, сэр.
– Что вы хотите сказать?
Патриарх, всегда спокойный и ясный, в этот вечер сиял невыносимым благодушием. Люди изнывали от жары – патриарх наслаждался прохладой. Люди томились жаждой – патриарх пил. Благоухание лимонов окружало его; он потягивал золотистый херес, искрившийся в большом стакане, с таким видом, точно пил солнечное сияние. Это было плохо, но это не было самое худшее. Самое худшее было то, что со своими огромными голубыми глазами, отполированной лысиной, серебристыми кудрями, бутылочно-зелеными ногами в мягких туфлях он имел такой лучезарный вид, словно в своем неизреченном милосердии поил весь род человеческий, сам же пробавлялся только млеком своей добродетели.
Итак, мистер Панкс спросил: «Что вы хотите сказать?» – и взъерошил волосы обеими руками с видом грозным и вызывающим.
– Я хочу сказать, мистер Панкс, что вам следует быть строже с этим народом, строже с этим народом, гораздо строже с этим народом, сэр. Вы не выжимаете их, вы не выжимаете их. Вы должны выжимать их, или наши отношения перестанут быть удовлетворительными для всех сторон, для всех сторон.
– Не выжимаю их? – возразил мистер Панкс. – Для чего же я еще существую?
– Ни для чего другого, мистер Панкс. Вы существуете для того, чтобы исполнять свой долг, но вы не исполняете своего долга. Вам платят, чтобы вы выжимали, а вы должны выжимать, чтобы вам платили.
Патриарх так удивился этому остроумному обороту в стиле доктора Джонсона, сказанному совершенно неумышленно, что громко засмеялся и повторил с великим удовольствием, вертя палец вокруг пальца и поглядывая на свой детский портрет:
– Вам платят, чтобы вы выжимали, а вы должны выжимать, чтобы вам платили.
– О! – сказал Панкс. – Еще есть что-нибудь?
– Да, сэр, да, есть еще кое-что. Потрудитесь, мистер Панкс, выжать подворье еще раз в понедельник утром.
– О, – сказал Панкс, – не слишком ли скоро? Я выжал их досуха сегодня.
– Вздор, сэр. Сбор неполон, сбор неполон.
– О! – сказал Панкс, глядя, как благодушно он прихлебывал свое питье. – Еще что-нибудь?
– Да, сэр, да, кое-что еще. Я, мистер Панкс, не совсем доволен моей дочерью, не совсем доволен. Мало того, что она в последнее время слишком часто наведывается к миссис Кленнэм, обстоятельства которой отнюдь нельзя считать… благоприятными для всех сторон, она еще наведывается, если меня не обманули, мистер Панкс, к мистеру Кленнэму в тюрьму… в тюрьму.
– Он арестован за долги, как вам известно, – сказал Панкс. – Может быть, это только доказывает ее доброту.
– Чушь, чушь, мистер Панкс. Ей там нечего делать, нечего делать. Я не могу допустить этого. Пусть заплатит долги и выйдет из тюрьмы… выйдет из тюрьмы; заплатит долги и выйдет из тюрьмы.
Хотя волосы мистера Панкса и без того стояли ежом, но он еще раз двинул их кверху обеими руками и улыбнулся своему хозяину самым страшным образом.
– Потрудитесь сообщить моей дочери, мистер Панкс, что я не могу дозволить этого, не могу дозволить этого, – ласково сказал патриарх.
– О! – сказал Панкс. – А вы сами не можете сообщить ей об этом?
– Нет, сэр, нет; вам платят, чтобы вы сообщали. – Старый шут не мог устоять против искушения повторить свою остроту. – А вы должны сообщать, чтобы вам платили, сообщать, чтобы вам платили.
– О! – сказал Панкс. – Еще что-нибудь?
– Да, сэр. Мне кажется, мистер Панкс, что и вы слишком часто ходите в этом направлении, в этом направлении. Я советую вам, мистер Панкс, позабыть о своих и чужих потерях, а помнить о своем деле, помнить о своем деле.
