Девушка открыла рот, чтобы задать напрашивающийся вопрос, но знала, мужчина не ответит, не станет заходить дальше положенного. В галерее вдруг стало темнее, солнце спряталось, сдалось под натиском набежавших туч, слабые капли, будто робкие мазки краски, начали появляться на поверхности окон.
– Возможно, я потом пожалею, что говорю вам это, но слова сегодня сами рвутся наружу. Может, всему виной длительная обособленность от светского общества, а может, слишком много выпитого вина. Мисс Элайн, я вижу, что приятен и интересен вам, но все, что вы видите перед собой, ненастоящее.
Ведьма тут же повернулась к мужчине, резкие слова затронули разум, будто плохо обученный музыкант разом дернул туго натянутые струны. Брови ее нахмурились, образуя складку между ними.
– Что вы имеете в виду, господин Матэуш?
– Вы знаете, где ваши корни, мисс? – вопросом на вопрос ответил вампир, подходя к окну.
– Мои родители погибли, когда я была еще малышкой, но их образы бережно хранятся в воспоминаниях. Однако у меня есть тетушки, которые тоже важная часть меня. Насколько я знаю, ваши родители с вами и еще долго таковыми останутся. О чем вы переживаете, господин?
Молчание, казалось, длилось целую вечность, прежде чем раздался едва слышный бархатный тембр, кончиками пальцев повторяющий путь капель по другую сторону арочного окна:
– Как глубока ваша вера? Настолько, чтобы поверить, что ваши родители сейчас рядом со Всевышним?
Элайн не то чтобы пугали столь внезапная перемена и вопросы мужчины, но обеспокоили.
– Я верю в то, что если они все еще в Чистилище, то обязательно найдут из него выход. А вы, разве вы католик?
Матэуш кивнул, будто и вовсе не слышал вопроса, находясь в собственных мыслях.
– Разве вам… Я имею в виду, таким, как вы, не чужда вера, вложенная в сердца людей с молоком матери?
– По-вашему, я не имел удовольствия вкусить вино из тела моей матушки, Элайн? Вы сами-то помните, каково оно на вкус?
Элайн отчаянно мотала головой не в силах вымолвить и слова.
– Я достаточно отчетливо помню его сладковатый медовый запах, все равно что кончиком языка коснуться сотов. Нежность, будто лепесток ныне распустившейся розы, и терпкое послевкусие, словно смятая в руках полынь.
Мечтательный взгляд Матэуша Де Кольбера блуждал по россыпи капель дождя на окне, как будто именно к ним он прислушивался, с ними вел немой диалог. О чем же он был? Закружилась голова, пока девушка пыталась вообразить себе это. Не поворачивая головы, глаза мужчины обратились к ней.
– Этого достаточно в вашем понимании для вампира, Элайн, чтобы иметь честь называть себя истинным католиком?
Она поняла, что не может сделать и глотка воздуха, и на этот раз причиной тому был не корсет. Скорее, наоборот, он поддерживал Элайн, чтобы та не рассыпалась на части под его колким притягательным взглядом. Почему-то ей было важно услышать именно такой ответ. То ли ради очередного подтверждения знания, что у всего мертвого и живого на земле незримо прослеживается связь, то ли дабы убедить себя в том, что мертвое небьющееся сердце все еще способно чувствовать.
– Я не Де Кольбер. Я вообще не знаю, кто я. Ребенком, моя настоящая мать отдала меня на попечение церкви, а Де Кольберы как раз искали преемника для наследования власти, их родные дети давно погибли в этой войне. Иштван и Хадринн забрали меня к себе, за что я безмерно благодарен им, но самозванец внутри порой кричит слишком громко.
Порывисто произнесенная проповедь застигла девушку врасплох. Сердце больно билось о ребра, стянутые корсетом, на нетвердых ногах, не вполне отдавая себе отчет в действиях, Элайн подошла ближе к мужчине, положив руку ему на грудь, чувствуя под ладонью слабые импульсы, опровергающие очередной миф о вампирах.
– Даже вырванное ветром растение может выжить, пустив корни в ином месте. Бог хочет, чтобы место его было здесь, он любит растение таким, каково оно есть, и желает ему лучшей доли. Растение еще не знает, что на прежнем месте прошел ураган, не оставляющий после себя ничего живого, тогда как на новом корни станут лишь крепче.
Пока Элайн говорила, Матэуш стоял с закрытыми глазами, убаюканный методичным постукиванием дождя о стекло и ласковым голосом гостьи. С последним словом взор его обратился к ведьме, дрожащие пальцы поднялись к лицу девушки, заправляя вьющуюся на конце прядь волос за ухо, даже не дотрагиваясь, но обдавая приятным холодом разгоряченную кожу. Мурашки пробежали по телу Элайн, затерявшись у самых скул. Она ловила его взгляд, в тот момент являющийся не чем иным, как посланцем зарождающейся любви. Так ей казалось, пока морок не оборвался.
Бокал, сжатый в другой руке мужчины, треснул и рассыпался на мириады осколков, украсив белоснежную рубашку багряным всполохом. Матэуш выбранился, стряхивая острые кусочки с одежды, умудрившись даже не порезаться. Внезапно всплывшее воспоминание о бесконечно повторяющемся сне, когда Элайн еще мирно жила в своем доме, заставило ее вскрикнуть.
