Фолькманн подошел ближе, девушка обернулась, и он увидел, что она плачет. Через мгновение она уже уткнулась лицом ему в грудь, а ее тело сотрясалось от рыданий. Он обнял ее и так стоял, пока она немного не успокоилась. Наконец она медленно отстранилась от него.
— Простите. Я… я никак не могу отогнать от себя воспоминания. О том, как я ночевала в этой квартире в последний раз. И о том, что рассказал сегодня детектив… как умер Руди.
— Сегодня был тяжелый день. Может быть, выпьем?
Девушка кивнула. Фолькманн отправился в кухню.
Водка и безалкогольные напитки стояли на кофейном столике, а между ними находилась мисочка со льдом. На лбу Эрики Кранц выступили мелкие капельки пота. Она сняла туфли, и Фолькманн не мог отвести глаз от ее длинных гладких ног, от ее идеальной фигуры. Тело девушки возбуждало его, и он разглядывал ее большие тугие груди, изгибы бедер, такую же загорелую до черноты кожу, как и у некоторых южноамериканских девушек. Он постарался выбросить эти мысли из головы.
— Расскажите мне о Руди.
— А что бы вам хотелось узнать?
— Все, что вы сочтете возможным мне рассказать.
Лицо девушки опять болезненно исказилось.
— Он был хорошим и добрым человеком и к тому же отличным журналистом. Он любил жизнь. У Руди всегда было отличное настроение — независимо от того, как обстояли дела. — Девушка пожала плечами. — Я действительно не знаю, что еще вам рассказать.
В папке, которую дал Фолькманну Санчес, собственно, мало что было: два листа тонкой бумаги с текстом на английском языке, специально переведенном для этого случая. Подробности личной жизни, политические предпочтения, возраст, семья. Но Фолькманну хотелось выслушать мнение девушки, узнать что-то еще. Тайны. Что-то личное. Нечто такое, что все мужчины держат при себе и чем иногда делятся с женщиной. Какую-нибудь зацепку, зацепочку, что-то, что могло бы пролить свет на это преступление.
Вытащив из кармана пачку сигарет, он предложил девушке закурить и поднес огонь сначала ей, а потом прикурил свою сигарету.
— Расскажите мне о родных Руди.
— Вы имеете в виду его семью?
— Да, его семью.
Девушка взглянула на стакан, а потом посмотрела Фолькманну в глаза.
— Наши с Руди мамы были сестрами. После войны, когда они еще были детьми, мои дедушка и бабушка привезли их в Аргентину. Через много лет мама Руди познакомилась с парагвайцем. Он учился в университете в Буэнос-Айресе, а после того, как он окончил университет, они поженились и переехали в Асунсьон, где Руди и родился. Он был их единственным ребенком.
Девушка повертела стакан в руках и посмотрела на фотографии на полке.
— Руди был очень похож на отца. Всегда смеялся над жизнью. Мать Руди была очень серьезной. Мне кажется, она была несчастлива.
Фолькманн посмотрел на фотографию хорошенькой блондинки. Хорошенькой, но неулыбчивой.
— Почему?
Эрика Кранц заправила прядь волос за ухо и посмотрела на Фолькманна.
— Однажды моя мама рассказала мне одну историю. Во время войны, когда они еще были детьми, они с сестрой жили в Гамбурге. В одну из ночей город бомбили. Это была одна из самых жутких воздушных атак. Люди сидели в бомбоубежищах и молились. Всем было страшно. Когда неподалеку упала бомба, закачались стены и погас свет. Люди начали паниковать. Мама Руди была тогда еще ребенком, и она очень испугалась. Она в панике выбежала из бомбоубежища, но через секунду увидела на улице настолько ужасную картину, что она навсегда осталась в ее памяти. Пылающие здания, трупы — настоящий ад. То была кошмарная ночь. Ее друзья детства и родственники… многие из них погибли. После этого она стала очень замкнутой. Она была чувствительным ребенком, и та ночь произвела на нее жуткое впечатление. Руди говорил, что всю свою жизнь она вновь и вновь проживала ту ужасную ночь. Она всегда была очень грустной.
— А родители Руди… как они умерли?
— Мой дядя часто брал с собой семью, отправляясь в экспедиции. Самолет, на котором они летели, разбился в районе Южной Амазонки. Руди тоже был пассажиром этого самолета, но он выжил. Его нашли через четыре дня в состоянии шока, он истекал кровью. На его лице так и остались шрамы. Он долго не мог оправиться от этой травмы. Он стал чаще приезжать к нам в Германию, ведь мы были его единственными родственниками. Но он говорил, что не может там жить, хоть и хорошо владел немецким языком. Мне кажется, Руди считал немцев слишком строгими людьми, слишком серьезными. Его народом были парагвайцы. — Девушка взглянула на свой пустой стакан. — А можно мне еще выпить?
Фолькманн налил им еще и бросил в стаканы кубики льда.
— А почему ваша семья вернулась в Германию?
Фолькманн внимательно смотрел на девушку. Та сделала глоток, сжимая стакан обеими руками.
