Кровь и сахар полностью

– А вам бы понравилась жена, которая любит черный член? – Он перестал ухмыляться и нахмурился. – Но не все в это поверили. Некоторые считали, что с ней плохо поступили. Старина Манди пытался заставить Оуэна изменить решение, но без толку. Оуэн перебрался в Ливерпуль, а следующим летом его корабль утонул со всеми, кто был на борту. Тогда Манди на ней женился – и стал воспитывать ее черненького ребенка как своего собственного. – Он покачал головой: – Слишком верующий. Сентиментальный старый дурак.

Я, в свою очередь, считал, что эта история хорошо характеризует Манди.

– Ребенок кажется несчастным, – заметил я, вспоминая, как над ним издевалась единоутробная сестра.

– Смешение крови ослабляет ее. Все это знают. Наверное, с головой у него не в порядке.

Если отбросить предубеждения и всю эту чушь, история выходила печальная, хотя я сомневался, что она имеет хоть какое-то отношение к моему расследованию.

– Отношения Вогэна с помощниками…

– Осторожно там, внизу! – прозвучал крик.

Я услышал тихий свист – словно где-то в воздухе крутилось колесо. Взглянув наверх, я сгреб в охапку старого морского волка и вместе с ним прыгнул вправо. В следующее мгновение сетка с ящиками рухнула прямо на то место, где мы стояли. Поверх ящиков упала длинная веревка. Грохот эхом пронесся по верфям. Я уставился на ящики, меня трясло.

– Как вы? – спросил я старого морского волка, помогая ему подняться на ноги.

Портовые грузчики бросились к расколовшимся ящикам и стали осматривать их содержимое. Казалось, что чуть не случившееся убийство их мало волновало, гораздо важнее было доставить мешки с сахаром на склад. Они стали извлекать ящики из сетки, а я наклонился осмотреть веревку. Ее конец был ровный, словно ее перерезали ножом.

Поужинав анчоусами, которые мне подала миссис Гримшоу, я устроился в укромном уголке обеденного зала в «Ноевом ковчеге», все еще потрясенный тем, что случилось на набережной. Впервые за два дня я остановился и только сейчас понял, как сильно устал. Я поймал себя на том, что размышляю о Перегрине Чайлде. Его появление в архиве министерства показывало, что убийство Тэда интересует его гораздо больше, чем я предполагал поначалу. Он все-таки хочет поймать убийцу? Мне показалось, что в тот день на причале я видел проблеск человечности под внешней невозмутимостью. Он помешал Дрейку тогда в переулке и спас мою жизнь. Но я также помнил и его взгляд человека, готового к убийству, который увидел, когда он прижал меня к дереву. Его дружба с Дрейком наводила на мысль о каких-то темных мотивах. Я размышлял о противоречиях, пока у меня не разболелась голова. Тогда я сдался и выкинул все мысли о них из головы.

Долгие теплые вечера прекрасно подходят для того, чтобы пить, и в зале было многолюдно. Я поискал глазами Натаниеля, но его в таверне не было. Может, он все еще ищет свою собаку или пытается выяснить что-то про серебряный жетон Тэда. Если я не увижу его сегодня вечером, то поищу завтра.

Скрипач играл джигу, пытаясь заставить людей танцевать и давать ему деньги. Я смотрел сквозь него. В последнее время со мной все чаще такое случалось – накатывали воспоминания, а печаль грызла изнутри, словно язва. В такие моменты Тэд был так близко, что я почти мог дотронуться до него. Я начал жить ради этих моментов.

«Я не могу найти его, Тэд. Я словно в густой чаще. Я не вижу дороги сквозь эту чащу».

– Конечно, сможешь. Только нужно терпение.

«Хорошо тебе говорить. Когда тебе хватало на что-то терпения?»

– Я ждал тебя много лет, Хэл. Ты так и не пришел.

«Но сейчас я здесь, не так ли?»

– Тогда прекрати просить меня о помощи. Это твое раскаяние, не мое.

«Это не раскаяние, Тэд».

– Тогда что же это?

«Долг. Путешествие. В твои последние дни. Я живу за тебя».

– Это меня не вернет.

«Но ты же сейчас здесь, верно?»

И затем, словно назло мне, он исчез.

Я сидел в уголке и пил, пил больше, чем следовало, я пил, пока не решил, что Тэд не вернется сегодня вечером, как сильно бы я ни напился. Застольное веселье с песнями было в таверне в самом разгаре, а на улице уже стемнело. Если мне повезет, я застану Дэниела Уотермана в одиночестве, бодрствующим и с ясной головой. Я вышел на Хай-стрит, обогнул гостиницу и вошел в конюшенный двор через арку для экипажей. Я поднялся по ступеням в комнату над конюшней и толкнул дверь. Она оказалась не заперта.

В комнате горели свечи, мягкий свет падал на кровать Уотермана. Рядом с ней стояла Синнэмон, держа медный таз. Одеяло было откинуто, и Элеонора Манди обтирала Уотермана губкой. Женщины разговаривали, но замолчали при моем появлении.

Какая ирония! Я так хотел поговорить с ними тремя. Но не одновременно же. Что здесь делает Синнэмон, после всего, что она мне рассказывала про Уотермана, топившего младенцев?