Отстраняется. Бьёт кулаком в область ключицы так сильно, что я бы не удивилась, если бы кость дала трещину.
– Нина? Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. А потом вспоминаю всё, что рассказал Рис, и протяжно охаю. – Ты умерла?
– Типун тебе на язык, Романова! – отмахивается Нина. – Ты же знаешь, я живее всех живых!
Глядит мимо меня на Христофа. Взглядом друг друга буквально испепеляют.
– Ларионова родственница, да? – брезгливо уточняет Рис.
– Допустим, – произносит Нина, подражая интонации собеседника. – А тебе какое дело?
Христоф разводит руками.
– Абсолютно. Никакого, – отчеканивает он.
И как-то меняется в лице. Становится понурым, отрешённым. Отходит в сторону, позволяя нам с Ниной побыть одним.
– Пошли, – Нина сразу хватает меня за руку и тащит прочь.
– Куда? – спрашиваю я, а сама то и дело оглядываюсь на продолжающего стоять на месте Риса.
Спиной стоит. Даже не видит, что мы отдаляемся. Крикнуть, что ли?
– Домой, куда ж ещё. А то гляньте на неё, умирать она вздумала!
– Я разве не уже?
– Да кто тебя отпустит? В тяжёлом состоянии ты, – Нина коротко хохочет. – Добро пожаловать в клуб, называется. При смерти, но не умираешь.
– Тогда ты что здесь делаешь?
– А меня срубило точно после тебя, спасибо нашей связи. Будто бы мало я намучилась, пока вы были в Волшебных землях!
От упоминания недавнего путешествия мурашки по коже бегут.
– И многое ты видела? – уточняю я.
– Достаточно. Жаль, что так с Власом получилось.
Я торможу и себя, и Нину заставляю остановиться.
– Что? – спрашивает она удивлённо. – В чём дело?
– Я не уверена, что хочу вернуться.
– Э-э-э, – протягивает Нина, округляя глаза. – Ещё раз хватит смелости повторить?
– Я не уверена, что… Нин, я пытаюсь научиться жить по-новому с тех пор, как стала стражем, но у меня совсем не выходит. А тут… теперь, когда я знаю, что жизнь после смерти вполне себе конкретная и не представляет собой вечные пытки, я думаю, что могу здесь остаться.
Нина спокойно выдыхает. Разглаживает складки на своём сарафане, и я только сейчас замечаю, что они у нас одинаковые.
– Смотри, – говорит она. – Я сейчас сосчитаю до трёх, и если ты за это время не скажешь мне, что это была шутка, я тебя ударю. Вот прям в лицо, Слав. Прям в нос. А у меня убийственный хук, чтоб ты знала.
– Нин…
– И сразу добавлю, пока ты глупостей не наговорила других: я не за себя прошу. Мы с тобой, конечно, уже и огонь, и воду прошли, но есть кое-кто, по кому твоя смерть с утроенной силой ударит.
Близнецы, думаю я. Мама. Артур.
– И они тоже, – кивком подтверждает Нина. Значит, четвёртое место позволяет читать мысли? – Я знаю, бывают времена, когда очень хочется опустить руки, но мы ведь уже на финишной прямой. Типа, поздно, что ли. Либо раньше надо было давать заднюю, либо уже не вариант.
– Тебе бы речи поддерживающие писать, – хмыкаю я. – Очень воодушевляет.
– А то! – Нина хлопает меня по плечу. – А теперь давай-ка вернём тебя домой.
Я оборачиваюсь, но больше не нахожу Риса. Мы ушли недостаточно далеко, чтобы он пропал из виду; значит, сам ушёл. Больше не нужен – так посчитала материя.
Не нужен… И правда. Но спасибо за помощь, Рис.
– Домой, – повторяю я.
Туда, где горячий душ, тёплая постель, вкусная еда и те, кто готов быть рядом даже в мои худшие дни.
***
– И чего?
Доносится издалека. Слух фокусируется сначала на жужжании лампы, потом на голосе.
– И ничего, – второй. Не менее недовольный. – Всё. Дальше вы знаете.
– Да уж, история из разряда врагу не пожелаешь, – короткий смешок. – Надо было с вами идти!
Фырканье.
– И какой от тебя был бы прок?
– Ваши задницы бы охранял! – на пределе самоуверенности. Впрочем, ничего нового.
– Справились и без тебя, как видишь.
– Да уж, – скрип. – Вижу.
– Кое-кто тут, вообще-то, спит, – лениво ворочая языком, произношу я, когда мне надоедает слушать перепалку двух знакомых голосов. – На полтона потише нельзя?
Чтобы открыть глаза, приходится приложить неожиданно много усилий. Каждая клеточка тела ноет от боли, и вместе с ними стенаю и я, когда верчусь на месте и пытаюсь найти положение, в котором будет легче.
– Ты как? – спрашивает Ваня.
Первым на глаза попадается именно он. Нависает. Осматривает. Ещё и руками к лицу лезет, веки тянет, фонариком медицинским светит. Цокает недовольно, будто и правда что-то понимает.
– Эй, эй! Врач тут я!
Второй подлетает. Данька. Так рада его видеть, даже улыбаюсь, несмотря на боль.
– Приве-е-ет! – протягиваю.
И вдруг понимаю, что говорю как-то странно. С акцентом, что ли.
– Ты на обезболивающих, – поясняет Даня, видимо, прочитав непонимание на моём лице. – И на антибиотиках. Сейчас как пьяная.
– Просто замечательно.
Ёрзаю на месте, пытаюсь приподняться на локтях. Не выходит. Каждая мышца в теле ватная, неспособная не то, чтобы к сокращению, но даже к тому, чтобы просто поддерживать мои руки в приподнятом положении.
– Зачем так много-то? – спрашиваю я, со вздохом откидываясь обратно на подушку. – На что мне сила клятвы, в конце-то концов?
Даня с Ваней не отвечают. Мнутся, переглядываются.
