Я не смогу произнести это вслух. Не хочу врать, но и признаться в чём-то подобном, пусть это случилось не по моей вине, кажется невыносимо тяжёлой ношей, к которой я никогда не буду готова. Хорошо, что Ваня умный и ему не нужны мои подсказки. Да и Даня тоже, правда, в отличие от брата, он зачем-то храбрится, фыркает, ведёт плечом, мол, ерунда какая-то! Я не могу спокойно смотреть на эту попытку защититься, больше напоминающую предистеричное состояние. Поднимаюсь с кровати, подхожу к Дане быстро, пока он не сообразил, что именно я хочу сделать, а я не передумала — и обнимаю его.
Крепко, как обнимала раньше, в мире, где мы часто были единственной опорой друг для друга.
— Прости меня.
Данины руки немного погодя обнимают меня в ответ.
— Ты, получается, спасла наших родителей, — произносит голос, но я не чувствую вибрацию чужой грудной клетки; потому что это Ванины слова.
Тяжёлый вздох и лёгкое дуновение ветра; это Ванина попытка сказать «спасибо».
Прикосновение чего-то тёплого к моему плечу; это Ванина ладонь.
Так мы и стоим втроём, обнявшись, многим больше, чем нужно для того, чтобы просто приободрить друг друга: я, мой теперь уже не брат и юноша, который всё понял.
Антон произносит моё имя слишком чётко, чтобы сделать вид, словно я его не расслышала. Я напрягаюсь каждой клеточкой тела. Защитники начинают перешёптываться ещё громче, чем когда начали делать это после команды «Вольно».
Антон находит меня взглядом в строю и коротко кивает, прежде чем добавить:
— Твой результат — сорок четыре.
Большая цифра, если не знать, что Антон оценивал каждое упражнение по десятибалльной шкале, а затем складывал все баллы для получения итога. У Бена — восемьдесят семь, и он остаётся в оперативной команде. Как и Лейла и некто по имени Кали, проскочивший на грани, но набравший свои восемьдесят.
Максимум — девяносто баллов. У меня сорок четыре. Это даже не половина.
По спине пробегает дрожь, а внутри — словно органы через мясорубку. Мне невероятно стыдно. Я чувствую себя глупой маленькой девочкой, по ошибке попавшей в класс для одарённых детей.
Где эта чёртова магия, когда она так нужна?
Я сжимаю левое предплечье пальцами правой руки.
Жаль, что клятва не может сделать меня невидимой.
— Тебе придётся оставить звание оперативника, — констатирует Антон. — Вакантное место в команде «Дельта» займёт…
Я перестаю слушать. Голос Антона в моей голове заглушает звук отрывающейся липучки шеврона. Никаких символов, слов или аббревиатур — лишь скромная белая буква «О» на чёрном фоне, не дающая преимуществ, но определённо точно заставляющая своего носителя чувствовать себя особенным.
Минус один ярлык. Плюс миллион проблем.
Шеврон в моих руках в фокусе, но я всё равно различаю носки ботинок подошедшего почти вплотную. Поднимаю глаза. Антон протягивает ладонь, я кладу на неё шеврон. Когда к разуму возвращается контроль, а Антон отходит обратно, я поворачиваю голову вправо, пытаясь выловить в строю один важный для меня взгляд.
Прошло уже два дня, Бен всё дуется. Даже рядом не встал, отделив нас друг от друга пятью стражами. Если ждёт извинений, может сразу оставить всякую надежду и начинать искать себе новую подругу.
— Ну? — спрашивает кто-то слева. — Как ты?
Я оборачиваюсь. Зелёные раскосые глаза, чёрные волосы до плеч. Выше меня на две головы минимум. Внешность ни о чём не говорит, как и не пробуждает в памяти какие-либо ассоциации.
— Чего?
— Я спрашиваю, не больно ли падать с пьедестала, принцесса?
Ладонь с коротко подстриженными ногтями, выкрашенными в чёрный, ложится мне на плечо. Хватка цепкая. Как клешня у автомата с игрушками в торговом центре.
Больно.
Белая вспышка. Всё происходит слишком быстро, чтобы мне это заметить; я чувствую лишь лёгкий дискомфорт от растяжения в пояснице, когда с громким хлопком роняю незнакомца на спину, умудряясь вывернуть ему руку и перекинуть его тело через своё плечо.
Ярко горящие серебряным символы клятвы на предплечье напоминают предупреждающие об опасности дорожные знаки, освещённые фарами проезжающих мимо них автомобилей.
Вскидываю руки в воздух в жесте: «Я ничего не делала, оно само», но в тренировочном зале слишком много свидетелей, а черноволосый слишком громко стонет, потирая ушибленную шею, чтобы присутствующим поверить в мою невиновность.
— Слава! — вскрикивает Антон. Впервые за всё время в его голосе слышится недовольство. — За нарушение порядка назначаю тебе вечернее дежурство в медкорпусе!
Я не успеваю бросить в ответ виноватое «поняла», когда черноволосый резко выпадает и сносит меня с ног. Затылок и плечи больно бьются о стену позади, выбивая из лёгких воздух. Я открываю рот, но всё, что могу — как рыба безмолвно шевелить губами.
— КАЛИ! — Антон уже не кричит, а ревёт.
Между нами и куратором не больше пяти метров, и всё же он не успевает остановить Кали, прежде чем его кулак обрушивается на моё лицо.
Боль прознает скулу. Я желаю потерять сознание, но одного удара для этого явно недостаточно.
