На этом наш разговор, как бы мне не хотелось, не заканчивается. Марс больше не плачет, но ему требуется ещё десять минут на то, чтобы окончательно успокоиться, и пять, чтобы продолжить сыпать извинениями, несмотря на то, что я отчётливо дала ему понять, что ни в чём не виню.
В конце концов мне удаётся отправить его домой только после коротких объятий и пожелания больше никогда в себе не сомневаться.
— Это был Марс? — спрашивают за спиной.
Я молча киваю. Разворачиваюсь, беру из руки в кожаной перчатке картонный стаканчик с припиской: «Латте, карамель», делаю большой глоток и только потом поднимаю глаза на подошедшего.
На нём забавная синяя шапка с помпоном. Щёки и подбородок, покрытые щетиной, скрыты за шарфом. На календаре ещё осень, но он всегда сильно мёрзнет, и я понятия не имею, откуда этот факт вдруг берётся у меня в голове.
Я просто знаю.
— Спасибо, что пришёл, — говорю я. — Прости, что тогда, в медкорпусе, накричала на тебя.
Влас качает головой и улыбается. Когда он целует меня, я чувствую на его губах вкус чёрного сладкого чая с чабрецом.
Влас, кажется, уже давно на меня не в обиде.
— Это не нарушение закона, — серьёзно заявляет Ваня. — Но явное им пренебрежение.
Очки не дают ему покоя. Он то снимает их, то снова водружает на нос. Проверяет, чистые ли стёкла, и несмотря на то, что за несколько секунд после предыдущей проверки ни одной новой пылинки на них не упало, всё равно протирает линзы оттопыренным уголком рубашки.
Хранители поработали на славу. Я постаралась передать им всю известную информацию по очкам Вани из моего прошлого настоящего, включая и слепоту в качестве побочного эффекта, и хранителям не без труда, но удалось минимизировать риски. Правда, из-за ослабленного действия Ванины радужки не до конца приобретали свой натуральный цвет, оставаясь больше оранжевыми, чем коричневыми.
— Совет крайне недоволен, — Ваня надевает очки. Радужки его глаз темнеют и тухнут, останавливаясь на оттенке позднего урожая хурмы. — Дмитрий сказал, ты у них теперь на карандаше.
— Да хоть на фломастере, — прыскаю я.
Если бы я вовремя не спасла Ваню, сейчас он был бы мёртв. Совет, я уверена, не стал бы рисковать всем, как это сделала я. Они сказали бы что-нибудь вроде того, что эта жертва — не первая и не последняя, и что она должна стать для нас мотивацией к дальнейшему и более рьяному противодействию по отношению к любым нарушителям, но никак не чем-то вроде трагедии.
Как уточнил Ваня, с точки зрения Совета не существует чего-то, что не может быть оправдано теоретической полезностью в перспективе. Со своей точки зрения я плевала на такую точку зрения.
— Теперь они будут внимательно следить за каждым твоим передвижением, — Ваня указательным пальцем спускает очки на самый кончик носа. — Ещё и Власа заставят отчитываться.
— Он этого делать не будет.
— А то ему кто-то предоставит выбор!
Ваня снова снимает очки, складывает их, кладёт в нагрудный карман. Затем пододвигает к себе одну из многочисленных книг, лежащих на столе, открывает на произвольной странице, опять достаёт очки и прикладывает их к буквам, вглядываясь через стекло прищуренным взглядом.
— Вань, может прекратишь? — я забираю у Вани очки и под его возмущённые возгласы водружаю их на собственный нос. — Слушай, а ничего даже не меняется. — Я верчусь на стуле, разглядывая всё вокруг через линзы. — Мне идёт?
— На удивление, да, — Ваня приподнимает брови. — Я думал, с формой твоего лица больше подошла бы круглая оправа, но и эти неплохо смотрятся.
— Спасибо, — довольно улыбаюсь я. Но очки всё-таки снимаю: глаза начинают болеть, как если бы я продолжительное время смотрела в одну точку, не моргая. — Ты уверен насчёт них? — спрашиваю, возвращая очки Ване.
— Ты же говорила, раньше я носил такие, — отвечает Ваня уверенно.
— Но раньше у тебя были веские причины скрывать своё положение.
— Что ж, — Ваня глядит на очки, которые пока продолжает сжимать в ладони, со смесью опаски и неуверенности. — Может, если хорошенько подумать, я и сейчас смогу отыскать парочку.
Я ещё не успела пожалеть о том, что рассказала Ване о его оборотнической стороне в витке истории, который мне пришлось оставить, но уже начинала сомневаться в правильности этого порыва. Конечно, он позволил Ване немного облегчить первые дни приспособления к новому образу жизни, ведь зная, что когда-то он уже проходил через это, Ваня стал относиться ко всему с большим пониманием, чем мог бы в своей ситуации, и всё же оставалось слишком много «но», которые давили не только на него, но и на меня: но насколько активным будет его обращение? но сможет ли он его контролировать?
— Ваня, которого я раньше знала, стеснялся того, кем был, — говорю я. — А ты, вроде, не такой.
— Я… — Ваня закусывает губу. — Не знаю. Пока не разобрался, что к чему. — Ваня надевает очки. Долго глядит на меня, то выпячивая подбородок, то возвращая его на место. Наконец произносит: — А мне как? Идёт?
— Какой очаровательный ботаник! — отвечают за меня.
