У рек купались толпами голышом, никогда никого не стесняясь, не прикрываясь друг от друга. Дети до четырнадцати в свободный сорордес могли в жаркие дни спокойно загорать под солнцем на песке или на траве совершенно без всякой одежды, не шибко смущаясь друг дружку. Тем более, когда все одинаково равны, то бишь раздеты, лёгкий румянец в скором времени бесследно пропадал вместе с любым изначальным дискомфортом или смущением.
Естественная красота и её возвеличивание помогала принимать своё тело, объединяла людей в принятии друг друга, заодно и как общности единой расы, а ещё, в том числе, стимулировала к занятию физической культурой, чтобы уподобиться изображениям богов, богинь, воспетых героев, атлетов и победителей различных турниров. Потому даже среди взрослых была особая тонкая грань между понятиями чего-то вульгарного и восхищением естественной первозданной красотой в изображениях или статуях. Поэты могли спокойно восхвалять фигуры, груди, ягодицы, когда дело касалось хвалебных од в чей-то адрес. Но и в разных регионах королевства порядки приличия, конечно же, могли так или иначе отличаться от других, но у рек купались всё равно везде, когда погода позволяла, и безо всякой одежды, естественно.
Да и в бани так вообще ходили целиком семьями, а то и по нескольку, никого не стесняясь. Мыться голышом — обычное дело вне понятий пола и возраста. Что простолюдины, что аристократы, без нарядов-то все равны. Иногда делили на секции, если народу слишком много набиралось — все дети вместе, все взрослые тоже вместе, но отдельно от детей. Болтали о том, о сём, хлестались вениками, играли в карты, рассказывали истории.
Иногда одно другому не мешало, игра «Блеф» у взрослых или «Обмани меня» у детей по сути ничем не отличались по правилам: бралась карта светлой или тёмной масти, которую видел лишь водящий, клалась им рубашкой вверх для остальных, он рассказывал небольшую историю, а быль это или вымысел должны были отгадывать остальные. Первый давший правильный ответ становился следующим ведущим, но сначала каждый должен был сказать, что думает, правда или ложь, чтобы за каждый такой кон получить или не получить игровой балл. А когда все играющие неоднократно поучаствовали, уставали от затеи, желали сменить форму проведения досуга или уже поджимало время, то подсчитывали по итогу у кого сколько набралось.
Впрочем обычно по итогам игры в почёте оставался не тот, кто угадывал чаще и набрал наибольшее количество очков, а кто лихо сумел выдумки под чистую монету подогнать, чтобы все поверили, да не один раз.
Но сейчас они были вовсе не в бане, весёлых историй не рассказывали, и отнюдь не были в равных условиях — ведь раздетой была лишь одна Ленора, а потому не смущаться она попросту не могла. Даже не смотря, что в таком виде для картины и позировала, но это было наедине в приятной и спокойной обстановке, без заливного смеха братца и тревожной суеты с вестью о нападении на крепость.
Хотя по сути она не особо стеснялась Генри, они в конце-то концов неоднократно видели друг дружку в таком виде, сколько ей было некомфортно от его такой хихикающей реакции над ней без наряда. Эти смешки реально стыдили, если не сказать раздражали, и заставляли чувствовать себя не в своей тарелке, словно с ней что-то не так.
Вскоре она, наконец, оделась, расправляя светлые и чуток волнистые, не такие, как у Генри, волосы, возвращая на них длинную золотую заколку в виде древесного листика, представ в бело-золотом лёгком платьице с перламутровыми застёжками спереди, так что ничья помощь ей для одевания не требовалась.
Это, конечно же, была, если можно так сказать, «домашняя» одежда, как и в случае того, в чём был её брат. Отнюдь не то платье, в котором дочери короля можно заявиться на приём или на бал, предстать перед важным гостем и тому подобное. Это был попросту один из многочисленных удобных и довольно простых нарядов, в котором она резвилась и играла, ходила на общие занятия, не боясь, что что-то может помараться или даже зацепиться, порваться, в чём она бегала по домашним коридорам замка, в котором проживала семья в конкретный момент времени.
Так как замков у короля по сути было три — фамильный «Каменный Дракон» Дайнеров, столица и центр всех мероприятий Кхорна — крепость Олмар, где они сейчас и были, и, конечно же, величественный Триград, как столица всего Энториона, куда семья перебираться должна была поближе к празднику, дней через семь-восемь, за пару дней до торжественного юбилея принцессы.
Теперь, наконец, все в помещении были одеты, перестали смущаться и краснеть, но не перестали паниковать, особенно это касалось художника. Кетцеля пришлось чуть ли не за руки выводить, собравшимся с духом детям, да ещё и взять с собой, так как и Ленора, и Генрих были уверены, что он, судорожно мотающий головой туда-сюда, будто не понимающий, где находится, от волнения попросту заблудится.
