Карета передо мной выросла внезапно. Некогда красивая, украшенная позолоченной резьбой, сейчас она была испещрена оспинами от угодивших в нее картечин. Если там, внутри, кто остался в живых, то я не знаю… Натянув поводья, остановил Каурку и спрыгнул на снег.
– Подъезжай ближе и разверни сани! – крикнул Пахому и рванул на себя ручку дверцы.
Из кареты на меня ощутимо пахнуло запахом крови и человеческого дерьма. На полу неопрятной кучей сгрудилось несколько тел. Запрыгивать внутрь я не стал – высоко, а лестницу раскладывать некогда. Рванул на себя верхний труп, с эполетами на шинели, и выбросил его на дорогу лицом кверху. Нет, не Наполеон, какой-то незнакомый генерал. Следующий! Шмяк! Тоже не он. Офицер с аксельбантом на мундире – видимо, адъютант. Где же император? Где Наполеон, мать его в кочерыжку? Я, что, зря все это затеял? Подставил себя и людей?
Следующий покойник, одетый в медвежью шубу, вылетел на дорогу и глянул застывшими глазами в небо. Он? Характерное одутловатое лицо с длинным носом, знакомое по картинкам и кино, своеобразная шляпа. Бонапарт, гадом буду! Я зашвырнул труп в сани. Не успел повернуться к лошади, как под ноги свалилось тело, бывшее нижним в куче. Застонало и стало подниматься на ноги. Я вдернул его за воротник.
– Qui (Кто)?! – прорычал в белое как снег лицо.
– Луи Вери, камердинер императора, – проблеяло тело.
– Сидеть и не шевелиться! – рявкнул я, забрасывая его в сани. – Пахом, гони!
Вскочив в седло, я устремился за санями, вертя по сторонам головой. Твою мать! Пока возился с камердинером, поляки пришли в себя, и сейчас, выставив перед собой пики или сверкая саблями, мчались к нам. Отведать крови русского партизана собиралось не менее двух десятков всадников и еще большее число вынужденно спешенных. Последние палили в нас из мушкетонов, но зря – на таком расстоянии мелкой картечью не попадешь. Выстрелы поляков терялись в громе стоявшей над дорогой канонады. Вразнобой били штуцера, грозно рявкали пушки. Выстрел одной из них внезапно смел преследователей справа – наверняка, Кухарев приложил. Молодец Ефим! С меня бутылка. Но слева поляки приближались и явно успевали нас перехватить. Блядь! Где стрелки Синицына? Словно в ответ на мои слова, из зарослей вырвались огни и дымы из стволов выпаливших ружей. Лошади шеволежеров полетели в снег, несколько всадников скатились с седел, но двое уцелели – один с пикой, другой с саблей. И вот сейчас, просчитав расклад, они заходили мне за спину. Бах! Из зарослей вылетел султан дыма с огнем, шеволежер с пикой выронил ее и сунулся лицом в гриву коня. Минус один. Тем временем второй поляк успел уйти из зоны поражения и сейчас стремительно настигал сзади. Конь у него явно лучше моей кобылки.
Я пригнулся к шее Каурки – может, так егеря снимут преследователя. Ага, счас!
– Пшекле́нты москаль! – раздалось позади, и по спине будто колом хватили. Я выпрямился и повернул голову назад. Поляк недоуменно смотрел на свою саблю, не прекращая при этом скакать за мной. Ага, по штуцеру угодил – то-то меня поперек всей спины приложило. Ствол наверняка разрублен. Угробил такое оружие, курва! Я выхватил из ножен палаш. Поляк в ответ усмехнулся и пришпорил коня, вытянув вперед клинок сабли. Ну, сам напросился…
Перехватив палаш указательным и средним пальцами за крестовину, другими за клинок, я с разворота метнул его как копье. А что оставалось? Фехтовальщик из меня, как из дерьма пуля. Не ожидавший такой подлости поляк не успел среагировать: палаш мелькнул в воздухе и вонзился в шеволежера, проткнув его насквозь. Всадник выронил саблю и пополз с седла. Дальнейшее я не видел – спустя несколько мгновений Каурка вломилась в заросли и остановилась возле саней Пахома.
– Простите, ваше благородие! – подбежал ко мне командир взвода стрелков. – Никак не можно было в того гада попасть – за вами ховался. Боялись зацепить.
– Не убивайся, Прохоров, – сказал я, спрыгнув на снег. – Жив – и ладно.
– У вас кожух на спине разрублен, – виновато сказал унтер-офицер.
– Счас глянем.
Я стащил штуцер, сунул его Прохорову, затем снял полушубок. Ничего так поляк приложил, но не смертельно. Клинок прорубил только кожу овчины, далее не прошел – штуцер спас. А вот тому – писец. Едва глянув на разрубленный ствол, я в сердцах зашвырнул оружие в кусты – хлам. После чего повернулся к дороге.
Устрашенные пальбой из пушек и штуцеров, поляки не атаковали. Прячась за крупами убитых лошадей, постреливали в нашу сторону из мушкетонов и даже пистолетов (последнее вообще глупо), но вперед не шли. Те, кто остались на конях, уходили вперед и назад от места боя. Не дураки. Сейчас выскочат из зоны поражения, сорганизуются и обойдут нас с флангов. Отряду придется кисло.
– Прохоров! – велел я командиру взвода стрелков. – Посыльных – к ротным! Егерей – в седла, пушки – в сани! Уходим…
Первым ко мне подскакал Синицын.
– Живой, Сергеевич? – спросил, спрыгивая на снег. – Не ранен? Видел, как поляк тебя саблей рубанул.
– Штуцер спас, – отмахнулся я. – Ствол – в хлам, на спине синяк будет, полушубок слегка прорублен. Ничего страшного.
