— Neverjetno! Neverjetna zgodba! In kaj se je zgodilo s to Ano? (Удивительно! Удивительная история! И что же стало с этой Аной?)
Старушка глубокомысленно выпучивает глаза:
— In kaj se je zgodilo? Umrla je seveda. (Да что же стало? Умерла, ясное дело.)
Доктор всё-таки не сдерживается и нетерпеливо уточняет:
— Umrla je zaradi ugriza? (Умерла от укуса?)
Старушка с удивлением смотрит на собеседника, как будто опять забыв, кто перед ней, но, немного пожевав губами, отвечает по-прежнему неторопливо и осмысленно:
— Zakaj? Je umrla naravno zato, ker bila stara. To je bilo že dolgo nazaj. Toda slišala sem, da vse življenje ona ni imela vseh kolesc v glavi. Od tistega primera se je začelo. (Зачем? Своей смертью умерла, от старости. Это когда было-то! Вот только с головой у нее всё время нелады были, говорят. С того случая и началось.)
И снова задумавшись, старушка даже останавливается. Но доктор ловко возобновляет разговор:
— Torej, posledice živčnega zloma. Zanimivo! Obstajale so do smrti, rečite? Neverjetno! (Значит, последствия нервного потрясения. Интересно! И сохранялись до самой её смерти, говорите? Невероятно!)
Неспешная его спутница вздыхает и красноречиво поднимает кустистые брови:
— Zakaj je to neverjetno? Naravno je! Samo še drug vampir lahko odstrani takšno norostjo in šele nato… (Что ж тут невероятного?! Известное дело! От такого помешательства может избавить только другой вампир, да и то если только…)
Тут рядом с топчущимися на месте собеседникам, как из-под земли, возникает суетливая женщина лет пятидесяти. Придерживая на груди в спешке наброшенную на плечи шубку, она смущенно растягивает ярко накрашенные губы:
— O! Profesor, saj oprostite mami! Preveč skrbi za Zorana, kot bi bil otrok. In vedno krivi me. (Ой! Профессор, вы уж простите маму! Она слишком беспокоится о Зоране, будто он малый ребёнок. И мне вечно пеняет.)
Доктор Пеклич, скрывая досаду, раскланивается:
— Oprostite, madame, nisem imel čast… (Простите мадам, не имел чести…)
Дама, уже успевшая придать старушке ускорение в направлении спортивного зала, с придыханием представляется:
— Suzana Stanovnik! Ste res ljubeznivi! (Сузана Становник! Вы так галантны!) — и протягивает ему усеянную кольцами руку.
Доктор, следя нетерпеливым взглядом за удаляющейся старушкой, лишь слегка пожимает пухлую женскую ручку и легкомысленно комментирует:
— Ah! Torej, ste mati inšpektora! Me veseli! (Ах! Так Вы мама инспектора! Очень рад!)
Госпожа Становник даже не пытается скрыть кислого выражения лица, в голосе её звучат обиженно-возмущенные нотки:
— No, pravzaprav nisem njegova mama, sem žena njegovega… (Ну, вообще-то, я ему не мать, я жена его…)
Но кавалер не дослушивает её душеизлияний, а, коротко кивнув на прощание, торопится вслед за старушкой, уже нырнувшей в темноту спортивного зала.
Ирена и Бэла в белой потрёпанной Тойоте подъезжают к церковному двору. Тут уже выстроилось несколько автомобилей. Сама церковь небольшая, деревянная, с высокими цветными окнами, которые слабо теплятся изнутри. Пустой церковный двор, напротив, ярко освещен. В свет фонарей попадает и главный вход — плотно закрытая двухстворчатая дверь под широкой аркой. А кровля церкви теряется где-то в мутной круговерти снежной ночи.
Ирена заглушает мотор и, ожесточенно пробубнив себе что-то под нос, собирается выходить из машины. В последний момент Бэла её удерживает:
— Ирена, просим! (Искаженный словенский: «Ирена, пожалуйста!») — она смотрит на спутницу пристально, но мягко.
Ирена, прикрыв глаза, делает несколько глубоких вдохов, а потом коротко кивает, как будто дает знать, что достаточно успокоилась. Подруги одновременно покидают автомобиль. И тут из темноты вырывается ревущий снегоход.
Ловко развернувшись, инспектор Становник тормозит рядом со стареньким внедорожником. Он спешивается и подбегает к женщинам:
— Tukaj ostanita in bolje, se vrnita v avto! Grem na stranska vrata. (Оставайтесь здесь, а лучше сядьте обратно в машину! Я зайду через боковую дверь.)
Инспектор деловито отстраняет женщин с пути, расстёгивает куртку и, положив руку на кобуру, осторожно подбегает к церковной стене. Однако Ирена и Бэла и не думают следовать указаниям полицейского: повторяя его движения, они гуськом пересекают двор и тянутся вслед за ним вдоль стены. Из церкви между тем не долетает ни звука.
У бокового входа довольно темно. Окна и фонари остались позади. Троица некоторое время неуверенно топчется на месте. Наконец инспектор решительно толкает дверь — к счастью, она оказывается незапертой. Плавно отворившись, она впускает бесшумно скользящего мужчину и двух напряженно ступающих женщин.
Внутри церковь кажется пустой. Единственным украшением аскетичного интерьера можно считать золотистый свет свечей. Между деревянных колонн мрачно поблёскивают и тонут в полумраке безлюдные ряды лавок. Никого не видно и не слышно, лишь напряженно потрескивают горящие у алтаря свечи. Инспектор озадаченно останавливается и даже убирает руку с оружия. Ирена и Бэла, выглядывая из-за его спины, обеспокоенно озираются.
