Яэль знала, что эта неминуемая пропасть между ними причинит боль. Но даже не представляла, какой разрушительной окажется эта расщелина: предательство Феликса, его сделка со штандартенфюрером Башем, провал и последствия. Каждая подробность оборачивала Яэль ещё одним слоем гнева, дымом боли, новой, но такой старой, добавляющейся к остальной её скорби. Хенрику до сих пор ещё не похоронили. А тело Луки… сама мысль об этом была непереносима.
Яэль ещё не сделала этот выбор, входя в автомастерскую Вольфов. Никакого хладнокровия. Никаких границ, удерживающих её. Даже Феликс знал это, самым повседневным тоном задавая вопрос: «Ты пришла убить меня?»
Когда он это спросил, Яэль смотрела на пол. На тёмное пятно, которое могло бы быть кровью, но явно имело более механическое происхождение. Сердце разрывалось в груди. Оживало и затихало, разбивалось и срасталось вновь, напоминая, как же сильно, невозможно сильно она устала от смерти. От всего, что она несла с собой. От её лишений.
Да, Феликс заслуживал смерти. Но Яэль заслужила оставить ему жизнь.
Она слышала смех Вольфов – призрачный и искренний – сквозь щели в двери. И вновь сердце Яэль срослось и разбилось. Влад налил ей чашку чая и подтолкнул по столу. В его собственной порции не было привычной водки.
Она обхватила руками тёплый фарфор, позволяя жару пробраться в кончики пальцев. Влад опустился на стул напротив, один здоровый глаз смотрит пристально, видит всё.
– Держишься?
Яэль знала, он не обязан спрашивать. Знала, она не обязана отвечать.
– С трудом.
– Лучше, чем никак, – пробурчал Влад, делая большой глоток из своей чашки. – Чудо, что ты здесь после всех трюков, которые заставил исполнить Райнигер. Он ещё не придумал тебе новую работёнку?
– На свободе остались ещё десять членов Маскировочного отряда, – сообщила она старому учителю. – Райнигер считает, что большинство из них вышло на «крысиные тропы»[18].
Хотя корабли, отходящие от берегов Европы, прочёсывали на наличие беглых национал-социалистов, поймать всех было невозможно. Пути эвакуации – «крысиные тропы» – кишели эсэсовцами. Униформа сброшена, монстры пытаются пройти как люди. Большинство, по их сведениям, направлялись в Южную Африку, надеялись, что бескрайние горы и джунгли смогут их укрыть.
Не смогли.
– Уверена, что только десять? – спросил Влад.
Яэль была уверена. Теперь у них на руках были не только все документы по «Проекту Доппельгангер», но и квалифицированный свидетель. Попытка побега доктора Энгеля Гайера оказалась не такой успешной, как у некоторых его коллег. Его схватили на пути к побережью. На нём нашлось несколько флаконов с сывороткой «Перерождения», хотя лицо самого Гайера было неизменным: острый взгляд, щель между зубами. Он признал, что побоялся испробовать смесь на себе. Пять процентов – слишком большой риск для Ангела Смерти.
Десять членов
– Райнигер хочет, чтобы мы с Каспером выследили меняющих кожу и сделали им… более заметные отметки.
Давным-давно знак
– Десять меняющих кожу. Это надолго.
– У нас есть их досье. Гиммлер тщательно за ними следил. Ему тоже не хотелось, чтобы они ускользнули. Он записал все их семейные связи, значимые места в их прошлом. Если меняющие кожу появятся где-то поблизости, мы их найдём. – Яэль подула на чай и сделала глоток.
Чашка Влада была пуста. Он не стал вновь её наполнять.
– Ещё не устала?
Обе руки Яэль лежали на столе. Шесть волков и лев. Да, она по-прежнему встречалась с ними каждый божий день. Да, она всё ещё повторяла их имена в темноте ночи.
– Нет, я помню.
Откуда она, через что прошла.
– Мёртвые всегда будут с нами. – Глаз Влада дёрнулся, когда он откинулся на спинку стула. – Но я имел в виду не время на раздумья, Яэль. Я имел в виду время на перерыв. Ты всю жизнь пряталась и боролась, ты заслужила небольшой отдых.
– Я отдыхаю, – заверила его Яэль. – Я больше не шпионка. У меня теперь есть свой дом.
Дом наполовину принадлежал Мириам, это было место, где названная сестра останавливалась, когда не моталась из Германии в Москву и обратно, пытаясь сбалансировать политические качели. Они выкрасили стены в голубой цвет и изо всех сил старались держать коллекцию растений в горшках политыми. Нет, цветущими.
Каждый день Яэль всё больше и больше узнавала о себе. Не просто о прошлом, а о корнях: об истории, текущей в её крови. Мириам больше помнила о жизни вне лагеря, чем Яэль – в конце концов, у неё было в запасе восемь лет. Она передала Яэль всё, что могла: молитвы, истории из Торы, иврите как неотъемлемой их части.
