Он окунулся в жар этого голоса, смотря на её напряжённые руки. Манжеты рукавов куртки Яэль задрались на несколько сантиметров, и Лука мог видеть чернила татуировки: кончик волчьего хвоста, щекочущий её тонкое запястье. Он уставился на эти метки, вытравленные чёрным на коже. Они напоминали наброски, которые мама когда-то делала в уголках блокнота, лежащего рядом с телефоном (а потом вырывала и комкала, пока муж не увидел). Они обладали всеми чертами
Под ними тоже находится линия чисел?
Он так много хотел узнать о Яэль. Ответы были отрывочными: Заключённая. Лабораторная крыса. Еврейка. Лука не понимал значения её чисел, но они точно что-то означали. Луке были интересны долгие провалы между этими ответами. Он хотел знать.
– Что случилось с тобой?
Мгновение растянулось в ещё одно, и ещё. Когда Яэль, наконец, покачала головой, её белые-белые волосы лезвием сверкнули в свете фар.
– Я боялся. – Звенья цепочки Луки впивались в шею. Слова казались слишком честными для его голоса. – До сих пор боюсь.
– Страх – это не оправдание, – сказала ему Яэль. – Страх делает нас человеком.
Что ещё Лука мог сказать? В нём не было ничего
Она казалась
– Наверное, ты хочешь спать. Мириам сказала, что мы доберёмся до Молотова к рассвету, – сказала Яэль. Руки упали по бокам от тела, волк исчез, поглощённый кожаным рукавом. Она легла на дно кузова, свернувшись в форме буквы С. Через кожу куртки Лука мог рассмотреть позвонки на её спине.
Он понятия не имел, где находится Молотов, но это и не имело значения. Яростная советская фройляйн с глазами из золота была права: он «из любопытства» присоединился к
Мириам: Он знает твоё имя?
Яэль: Лука не похож на других национал-социалистов.
Мириам: Нет. Он мальчик с их плакатов! Тот самый, на которого они смотрят с восхищением.
Яэль: Всё не так. Он не такой.
Мириам: Ты, правда, так считаешь, Волчица?
Яэль (кивая): В нём есть нечто большее. Я видела.
Мириам: Одна болтовня, а хребта нет.
Яэль: Лука дерзок, да, но у него есть и другие черты. Дай ему шанс.
Мириам: Шанс? Разве они давали нам шанс, Яэль, когда запихивали в поезда для скота? Когда набивали номера на наших руках и превращали семьи в пепел?
Яэль: Я помню всё это так же хорошо, как и ты, Мириам.
Мириам: Если бы Лука Лёве был не просто национал-социалистом, он нашёл бы способ вступить в Сопротивление. Он не прятался бы за чистотой своей крови и имени, пока наш народ забивают, как скот.
Яэль:…
Мириам: Я знаю, что права.
Яэль: Я доверяю ему.
Мириам: Доверяешь. Уверена, что только это?
Яэль:…
Мириам: Не позволяй сердцу затмить голову, Яэль. Может, сейчас Лука Лёве и на твоей стороне, но он сбежит, если представится возможность. Такие, как он, заботятся только о своих интересах. В первую очередь, именно поэтому наш мир оказался в таком плачевном состоянии.
Яэль не спалось. Не из-за боязни кошмаров или отсутствия усталости, а из-за сердца в груди. Того самого, что до сих пор бешено стучало от клейкой, как паутина, близости Луки. Того самого, что трепетало от невероятного знания, что Мириам
Две части Яэль – жизнь и душа – столкнулись в противоборстве.
Во многих отношениях ей было лучше рядом с Мириам. Прочно, безопасно. Третий волк знал её, привязывал Яэль к её ранней версии. Но маленькая девочка из лагеря смерти не соответствовала парню в коричневой куртке. Их разделяли целые миры и года. Смерти и смерти, и смерти.
Она не могла винить Мириам за ненависть к Луке. Сама она тоже с первого взгляда возненавидела Победоносного. (И со второго. И с третьего). Его повязка со свастикой и чванливая, вышколенная военная походка действовали на нервы. Она смотрела на него и видела врага.
