Он увидел раскручивающий из центра паутины диск, прямо на глазах превращающийся в спираль.
Он увидел, как спираль в мгновение ока ввинтилась сама в себя и превратилась в воронку. Он увидел, как она начала всасывать в себя пустоту, ибо больше ничего вокруг него не было.
И это рухнуло на него сверху – звуковорот голосов, вопящих стозначные номера своих телефонов, визжащие полустершиеся буквы своих имен. Этот хаос теней, орущих прямо в уши. Боящихся быть забытыми. Он увидел одну, самую быструю тень, кинувшуюся не к нему, а от него – и погнался за ней. Заработал ногами и руками в отчаянии, понимая, что нет у него ни рук, ни ног, что он стоит на месте. Что она – эта тень – мчится с немыслимой скоростью, что догнать ее нереально, что он – глупая муха, решившая догнать тень самолета. Он неминуемо упал в вишневое кипящее варево, он погрузился в него, словно охваченное ужасом насекомое, выкипел вместе с остатками здравого смысла, растворился в этом киселе, в этих липких комках чужих слов… он исчезает, теряется, погружается, тонет, ввинчивается в жерло мясорубки, смалывается в муку, разлетается в пыль и становится единым целым с этой однородной массой, которая втаскивает его в свой хоровод фарша, тащит по кругу, засасывает, словно заклятие провинившегося джина в лампууууууууууууууууууууууууууууууууу
– Алиса!
– Да мам?
– Сделай потише! И хватит так орать!
– Ну мам, ты же говорила, что тебе нравится Цой!
– Не на такой громкости, Аля!
– Ну, мам!
– Что?
– Ну я же просила не называть меня Аля!
– Ох… ладно! Аля, Алиса, Элис – ну-ка быстренько сделайте все вместе эту музыку тише!
Элис крутит ручку громкости к отметке «min». Мама уходит, оставляя ее одну в комнате. Магнитофон классный: двухкассетник, японский, новый! Дядя Валера привез из командировки. Еще бы плейер! Чтобы гонять в нем в метро и на переменах. Чтобы слушать эту музыку круглосуточно. Эту самую-самую-самую на свете группу «КИНО»!
Она перематывает кассету на начало и в двадцатый за сегодняшнее утро раз слушает первые аккорды «Звезды по имени Солнце». Подпевает, дождавшись первого куплета:
Ей четырнадцать. Ее зовут Алиса. На улице весна. Весна 1989-го. Она обожает Цоя. Она знает наизусть все его песни. Месяц назад простым карандашом перерисовала его портрет с фотографии в журнале «Студенческий меридиан» на чертежный ватман и повесила над кроватью в своей комнате. Получилось просто супер. Подружки обзавидовались: ни у кого такого нет. Это первое, что она видит, проснувшись. Первый, кого она видит.
– Аля! – мама опять стоит на пороге с ее спортивной сумкой в руках. – Ты опять купальник забыла простирнуть после бассейна и на батарею повесить?!
Мама шуршит полиэтиленом, достает влажный комок ярко-зеленой ткани и предъявляет его дочери: купальник.
– Аля! Ну сколько раз говорить! Ну купальники горят же на тебе! Ты же сама знаешь, что от хлора они портятся! Ты думаешь, их легко достать? Ну это же не с цыганского рынка, Аля!
Мама встряхивает скомканным купальником в воздухе, несколько капель падают на ковровую дорожку.
Карандашный Виктор Цой смотрит на них со стены.
– Это же специально дядю Леню просили! Он из Чехии вез! Олимпийский! Ох, Аля!..
Мама раздраженно уходит.
Мама ворчит. Мама хмурится. Но это не испортит настроения Элис. Сегодня ничего не испортит ее хорошего настроения. Сегодня она идет на концерт группы «КИНО»!
– Иха-ха! – хочется закричать ей и запрыгать от радости по кровати. И она кричит и прыгает. И снова перематывает кассету на начало:
Какой длинный день! Какой ужасно длинный день! Она выглядывает в форточку: пахнет началом апреля. Теплыыыынь! Во дворе, в песочнице ковыряется какой-то одинокий малыш. На лавочке неподалеку сидит старушка и курит папиросу. Из третьего подъезда. Внука своего выгуливает. Солнце еще с обратной стороны дома. Блииин! Еще полдня впередиии…
Алиса танцует у зеркала, строго глядя на себя и водя по животу рукой, подыгрывая себе на невидимой гитаре. Она клянчит настоящую уже месяца три. Родители говорят, выбирай: или гитара, или плейер.
