– Потому что меня тошнит от Жана-Двоеженца. Этьен был слабым королем, но от этого Лумэн лучше не стал.
– Принимаю, – кивнул клирик, – Тагэре не желают ни в чем уподобляться Лумэнам. Гордыня, конечно, но гордости без гордыни не бывает, а чести не бывает без гордости. Ты хорошо устроился на своем севере…
– Хорошо? – Серые глаза широко раскрылись. – Ваше Преосвященство что-то имеет в виду, но я не понимаю…
– Я имею в виду то, что я сказал. Тагэре живет хорошо. Джакомо сидит тихо, как мышь под метлой, разбойники не разбойничают. Зато пахари пашут, пастухи пасут, а мастеровые мастерят. Благодать. Простонародье обожает своего герцога, а герцог пьет парное молоко из рук крестьянок, а самых хорошеньких еще и целует. У герцога четверо сыновей и две дочери… Почему бы тебе, Шарль Тагэре, со всей этой благодатью не отделиться от Арции? Ни Лумэнов тебе, ни короны, живи да радуйся. Торгуй хоть с атэвами, хоть с дарнийцами, жени сына на дочери Джакомо или сына Джакомо на своей Лауре, заключи вечный мир с Эскотой и Фронтерой.
– Вы шутите!
– Отчего же?
– Я – арциец…
– Ах, ты арциец?! Тогда и веди себя как арциец, а не, прости святой Эрасти, Святой Дух, да не тот, что в штанах у Фарбье, а настоящий. С крылышками.
– Ваше Высокопреосвященство!
– Не перебивай, – рявкнул кардинал и зашелся в приступе кашля.
Шарль терпеливо ждал, пока старик отдышится и утрет слезы.
– Ты молчи, – наконец сказал Евгений, – молчи и слушай. Умру, и никто тебе такого не скажет. Знаю, что ты рыцарь, у тебя честь, кровь и все такое прочее. Так вот, Шарль Тагэре, пришло время, когда тебе, вернее всего, о чести придется забыть. О чести в ее дурацком понимании. Твоей честью будет спасение Арции, а может, и не только Арции. Даже если тебя проклянут, даже если от тебя дети отвернутся и жена уйдет, ты должен выстоять. Не понимаешь? Вижу, что не понимаешь. Ты книги читаешь, песни слушаешь?
– Иногда… Когда время есть.
– А думать у тебя время есть?
– О чем вы, отче?
– Все о том же. Четыреста лет назад Арция была империей, а теперь королевство, да и то на ладан дышит. Благодатные земли тянулись от Последних гор до середины Сура, а теперь огрызок какой-то, а того, что за Проливом и за Лисьими горами, которые теперь Заклятыми зовут, словно бы и нет.
– Но ведь Церковь…
– Церковь-то Церковь. Но вот сама ли? Святой Престол захирел, кардиналы, кто с мирскими владыками мирскими делишками занят, а кто со Скорбящими да капустницами Проклятый знает чем. Архипастырь – пустое место, эрастианцы на ходу спят, Орест из дюзов не вылезает, зато Генриетта в конклав пролезла. Видел я ее, кошке ясно, в Архипастыри метит! Все грызутся со всеми, и чем дальше, тем хуже, словно ржа какая все ест. Что было – забыли, что будет, не знаем и знать не хотим, только настоящим и объедаемся. Дурные времена, Шарло, очень дурные. Я за тобой давно слежу. Ты, как атэвы говорят, лев в стае гиен. Падаль не жрешь, вшестером сзади на одного не нападешь… Только мало теперь просто чистым быть.
– И все-таки я не понимаю.
– И я не понимаю, – вздохнул клирик, – понимал бы, сказал. Только сдается мне, наступают предсказанные Эриком времена. Подумать страшно, если тот, кого назовут Последним из Королей, не сможет поднять меч, когда нужно будет. А ни Пьер, ни отродье Фарбье на это не способны. Что ты знаешь про Войну Оленя, кроме того, что она была?
– Про Войну Оленя, ну… То, что все знают.
– Нас заставили забыть правду, Шарло. Нас заставили перегрызться. То, чем владеют Скорбящие и циалианки, не от Творца, но сила у них есть, и немалая. Илларион тихо сидит, а по мне, уж лучше бы он интриговал и Жану хвост таскал, как недоброй памяти Доминик. Спокойнее было бы.
– Но разве плохо, что епископ занят только тем, для чего был создан орден?
– А ты знаешь, для чего он был создан? – Евгений ударил по столу сухоньким кулачком. – Я так не знаю! Но они стали тем, чем стали, и за все время лишь ты оказался им не по зубам. А ты и твои сыновья последние в династии, задумайся об этом. А теперь иди. Устал я…
Агриппина вторую кварту смотрела на три свитка Откровений Блаженного Эрика и недоумевала. Первый, сделанный рукой Архипастыря Феликса, был самым коротким, второй, написанный изящным почерком с завитушками, чем-то напоминал первый, но был много пространнее и содержал уйму вещей и рассуждений, не имевших никакого отношения к первому. И наконец, третий, текст которого известен всем, чтящим Церковь Единую и Единственную. Он отличался от второго, до такой степени отличался, что Агриппина не поверила своим глазам, хоть и предполагала, что изначальный смысл со временем был слегка изменен. Самым же любопытным было, что первая запись практически полностью вошла в обе последующих, но, в зависимости от контекста, смысл ее полностью изменился.
