— Его светлость нынче утром изволил отбыть.
Новость неприятно удивила ее.
— Куда? И когда он собирается вернуться?
— В Вену, к королю. А вернется не раньше, чем через две недели.
— А граф Иштван Няри[47]?
Услышав, что граф в Прешпорке, она отпустила трактирщика и сказала с улыбкой:
— Твой жених, оказывается, здесь, Эржика!
Ее слова неприятно отозвались в душе девушки.
Выйти замуж… Она уже не была столь уверена в правильности своего решения, вызванного болью обманутой любви и негодованием. Новая, чужая обстановка, страх за будущее снова погасили веселье и радость часов, проведенных на пути из Пьештян. Она промолчала, лишь постаралась представить себе человека, которому, по выбору матери, она должна будет отдать свою руку и сердце.
Алжбета Батори в первую минуту подумала было отправиться в Вену и навестить там палатина. Но мысль о ране, которая снова начала ныть, и вид печальной дочери, которой необходимо забыться в развлечениях, утвердили ее в решении остаться в Прешпорке и подождать здесь возвращения палатина. В конце концов она даже обрадовалась тому, что до встречи с палатином располагает столькими свободными днями. Тем временем она подыщет знаменитого врачевателя, который обиходит и исцелит раненую ногу, а также позаботится о будущем Эржики. Целых две недели она будет ходить в гости, развлекаться, сделает все, чтобы снова расцвела ее давнишняя слава. Она возобновит прерванные связи со знатными семьями и всем даст понять, что она уже не скорбящая вдова, угрюмая нелюдимка, а женщина, жаждущая всех земных радостей. И в замке воцарится новая жизнь!
Она будет приглашать знаменитых людей, устраивать пиршества и развлечения, о которых слава пойдет по всей Венгрии. И высокие гости, отдыхая после празднеств под ее крышей, и слышать не захотят о слухах насчет ее ночей в подземелье. И будут только поражаться тому, что она день ото дня становится прекрасней, и не найдут таких слов, чтобы оценить ее красоту в вечно новых образах и сравнениях.
Эржика долго лежала с открытыми глазами. При звуках печального вечернего колокольного звона сердце ее сжималось от боли и чувства покинутости. Если бы она взглянула в эти минуты в лицо матери, то увидела бы на нем в сиянии светильника счастливую улыбку.
Алжбета Батори, несокрушимо верившая в удачу своих замыслов, отошла ко сну такой спокойной и довольной, какой давно не была. Ей вспомнилось, что в Прешпорке она встретила своего желанного незнакомца. И во сне она почувствовала на лице его горячее дыхание и поцелуи, исполненные страсти.
— По слушай, Дора, — сказала Алжбета Батори после недельного пребывания в Прешпорке, — надо кому-нибудь отправиться в Чахтицы выведать, что нового, сколько нанято служанок. И еще: не зашевелились ли недруги в мое отсутствие и что следует мне предпринять в этой связи по возвращении.
— Я сама отправлюсь в Чахтицы, ваша светлость, — с готовностью ответила Дора. — На гайдуков нельзя полагаться. Любой из них только и думал бы, как бы поскорее вернуться в Прешпорок. Тут у них райская жизнь, нахвалиться не могут.
— Ну что ж, Дора, поезжай сама. А гайдуки и впрямь так довольны?
— Еще бы! Расфранченные, точно господа, шляются по корчмам, сорят деньгами, стоит им появиться — сразу же приковывают к себе внимание завистников. И они поют хвалу своей госпоже и тем самым еще больше разжигают зависть. Половина Прешпорка хотела бы поступить на службу к вашей милости.
— Это мне по нраву, Дора. У тебя деньги, одари гайдуков. Пусть превозносят свою госпожу. А двух девушек, что приехали с нами, отвези назад в Чахтицы. — И она выразительно подмигнула Доре. Та догадливо кивнула: девушек надо потому увезти, чтобы те в удобную минуту не открыли глаза десяти служанкам, нанятым в Прешпорке. Она не решилась высказать свои опасения вслух, ибо Эржика стояла рядом.
Дора тут же отправилась в путь.
Эржика позавидовала ей. Она с радостью тоже уехала бы, только не знала зачем, не знала куда — она даже боялась искать ответы на эти вопросы.
— Почему ты такая хмурая, дочка? — спросила Алжбета Батори. — Чего тебе не хватает, чего бы ты желала?
— Не знаю, матушка. Но я очень несчастна, мне так грустно, что, кажется, сердце не выдержит.
Мать бросила на нее испытующий взгляд.
— Ничего удивительного, доченька. Ты живешь здесь иной жизнью, чем в Врбовом. Но ты привыкнешь, тебе станет хорошо, ты обязательно поймешь, что, собственно, только теперь по-настоящему начала жить. Убедишься, что жизнь в безрадостной деревне среди обшарпанных, жалких халупок, среди оборванных, по горло заляпанных грязью крестьян — вовсе не жизнь. Там дни протекают однообразно, перед тобой одни и те же примитивные лица, там невозможны яркие впечатления. Это всего лишь тихое прозябание, на какое была и я до сих пор обречена в чахтицком замке.
