Это послужило знаком для всех собравшихся: придется извинить поступок чахтицкой госпожи и «чужачки». Поначалу аристократы с трудом снисходили до представительницы низшего сословия, но уже позднее некоторые из них, и прежде всего молодые люди, стали искать ее общества. Они вились вокруг нее, поочередно приглашая танцевать под звуки венского оркестра. Эржика влекла их своей красотой и простым обаянием молодости, она была, по существу, прекрасной молодой дамой, за благосклонность которой приходилось бороться. Мать с удовольствием и гордостью наблюдала, как чудесно она вписывалась в новую среду, как росло число ее восторженных поклонников. Алжбета Батори тоже не была обойдена обожателями. Она ослепляла их своей зрелой красотой и остроумием. И старики, и молодые люди добивались ее внимания, они были сама любезность, утонченность выражений, воплощенный восторг.
Между тем графиня Батори внимательно оглядывалась по сторонам, выискивая глазами графа Иштвана Няри. Собственно, ради него она и пожаловала на этот вечер с Эржикой. Но он долго не показывался, и она спросила о нем графиню Эстерхази.
— О, если он обещал, то непременно придет, — уверила ее графиня, — окажись он хоть на другом конце света. Он уехал в Вену по делу особой важности, но обещал непременно вернуться и привезти с собой редких гостей.
И в самом деле вскоре в дверях появился мужчина лет пятидесяти, стройный, довольно изящный, даже несколько женственный. Это был Иштван Няри, на его морщинистом, тонконосом лице блуждала сладкая улыбка.
— Чуть было душа из меня вон, — сказал он и, запустив длинные тонкие пальцы в поредевшую рыжеватую челку, пригладил ее, словно гребнем, — так я спешил вернуться в ваше драгоценное общество. На своей саврасой я обогнал карету с гостями из Вены, она прикатит сюда не ранее чем через полчаса.
Уверенным шагом он переходил от дамы к даме, как воплощенная учтивость, угадывая опытным взглядом, какой из них следует поклониться раньше. Но даже у тех, кто оказался среди последних, он не вызывал неприязни, ибо в похвалах их красоте умело усиливал восторженные нотки и поэтический накал. Мужскую половину общества он приветствовал разом, самым что ни на есть дружеским тоном, хотя и знал, что все презирают его. Всем были неприятны его немужские манеры, его изысканная речь, слишком сладкие, неутихающие панегирики в адрес дам, двусмысленные слова, содержащие всегда некий невысказанный намек. Он был хитер, расчетлив, образован, знал языки. Эти качества и делали его столь незаменимым для палатина и императорского двора в Вене.
Кроме того, он был знатоком дамских сердец. Он мог соблазнить любую приглянувшуюся ему женщину. С удивительным постоянством он из ста дорожек выбирал одну, самую правильную. И был молчалив, как могила, никто никогда не слышал, чтобы он хвалился своими любовными победами. Выдержка была главным залогом его успехов и поводом для ревности молодых и старых мужей.
Как только он вошел в залу, графиня с дочерью отошли за колонну, дабы он не сразу заметил их.
— Это он, Эржика! — Она сжала руку дочери. — Твой жених!
Эржика побледнела. Ее жених? Этот высохший, изношенный рыжий кавалер с лицом белым, как известь, прыгающий вокруг дам, словно танцовщица, и расхваливающий женскую красоту, как лавочник на базаре свой жалкий товар, этот человек, распространяющий вокруг одно лицемерие да фальшь — ее будущий супруг!
Уж лучше бы она вышла за врбовского гончара, у которого волосы побелели и который знаменит тем, что никогда не моется, разве когда Господь застанет его на поле и ополоснет дождем. А этот граф Няри — она будто увидела перед собой Фицко, хотя и в ином подобии. Те же чувства пробуждаются в ней при виде Фицко, такой же мороз пробирает по коже и что-то гонит ее прочь.
— Веди себя достойно, Эржика, не позорь меня! — заметила Алжбета Батори, когда общество, собравшееся вокруг Няри, рассеялось. Она вышла с Эржикой из своего укрытия за колонной.
Острый взгляд Иштвана Няри тут же заметил ее. Он поспешил к ней — лицо его сияло, из уст сыпались сладчайшие слова о столь милой неожиданности. Он назвал ее чахтицким солнцем, которое сверкает в Прешпорке лишь раз в десять лет.
— Довольно, довольно, дорогой друг! — остановила она поток его похвал. — Поберегите запас красивых слов и комплиментов для своей невесты.
Всеобщее волнение. Для какой невесты? Самый убежденный старый холостяк, который хвалит жесткое ярмо, лишь когда оно давит чужую шею, собирается жениться?
Иштван Няри выкатил на нее глаза. На мгновение он потерял дар речи. Бледное его лицо побледнело еще больше. Он почувствовал, что на него катится беда. От Алжбеты Батори он должен принять все, он должен исполнить любое ее желание. Горе ему, если он разгневает ее и принудит к мщению. Во всем мире он боится только ее, только она способна осмеять его и уничтожить. Он коснулся взглядом Эржики Приборской и слегка отрезвел, подумав, что, возможно, именно эту девушку чахтицкая госпожа предназначила ему в невесты.
Хороша, воистину хороша… Он уж подыскивал сравнения, вживался в роль.
