Пастух заплакал, завздыхал, не понимая, как это Бундаш мог после такого лакомства околеть. И теперь, — продолжал Павел Ледерер, — по всем Чахтицам разнесся слух, что кто-то из замка хотел отравить священника. Шум поднялся превеликий. Еще когда я был в приходе, туда прибежали люди, оглядели Бундаша и оставшиеся куски пирога и ну ругаться, проклинать. Тут кто-то указал на меня пальцем: «Этот тоже из замка!» Раздался зловещий гул, на меня замахали кулаками. Я счел за благо уйти восвояси. Несколько мужиков бросились за мной, но пастор их задержал. Нынче ночью лучше не смыкать глаз. Возмущенные чахтичане, как пить дать, нападут на замок.
— Не беда, я живо наведу порядок! — вскинулся Фицко. — Прикажу запереть ворота, пандуры с гайдуками пускай будут наготове. Ничего с нами не случится. А ты, Павел, скажи, кто, по-твоему, хотел пастора отравить?
— Алжбета Батори и ты, Фицко.
Анна рассмеялась:
— Вот так, Фицко! Видать, не с меня сдерут шкуру, не мне перебьют руки-ноги!
Бросим на нее злобный взгляд, горбун побежал отдать приказ гайдукам и пандурам готовиться к бою.
Только закрыли ворота, а за ними уж зашумела возмущенная толпа. Сжатые кулаки мелькали в воздухе, раздавались выкрики:
— Отравители, убийцы!
— Поджечь замок и отправить злодеев в преисподнюю!
Возмущение разгоралось, как костер на ветру, и смельчаки уж стали наваливаться на ворота, чтобы их вышибить. Когда перед воротами появились красные униформы пандуров и гайдуков, получивших приказ защитить замок и его обитателей, возмущение только усилилось. Люди зашумели еще громче, когда к воротам приковылял Фицко. Попытка отравить священника вызвала такое сильное негодование, что угрожающий вид Фицко не возымел обычного действия.
— Откройте, откройте! — взывала толпа.
— Выдайте нам этого колченого дьявола!
На Фицко сыпался град каменьев. Но он стоял недвижно, словно был неуязвим.
— Бросайте, бросайте, по крайней мере, будет чем играть. Ха-ха, игра что надо: один камень — одна разбитая башка!
Он тут же поднял камень и нацелил в того, кто только что крикнул: «Выдайте нам этого колченого дьявола!» Мужик завыл от боли и злости — камень угодил ему прямо в голову. Потом уж Фицко подымал камень за камнем и, дико хохоча, бил без промаха.
— Вам еще не надоело? — ревел он. — Ну давай, еще давай, чтоб на каждую башку по камню.
Толпа растерялась. В глазах суеверных людей горбун снова становился не человеком, а чудищем, наделенным сверхъестественной силой. Фицко чувствовал, что перевес на его стороне, и потому действовал все более дерзко.
— Пандуры и гайдуки, рассыпайся, вы тут ни к чему! — орал он. — А то оставайтесь, увидите, как я сам со всеми управлюсь!
Фицко подскочил к воротам, открыл их и заверещал:
— Ну-ка, есть охотники померяться со мной силой? Так измолочу, что родная мать не узнает. Валяй сюда, герои! Храбрости не хватает? Я вам покажу, с кем имеете дело! А ты, сатана, помоги, милостивец!
Теперь и самых разумных охватил суеверный страх. Горбун прилюдно признается, что продал душу дьяволу!
Фицко тут же приметил действие своих слов; воинственный запал людей совсем угас. И он бросился на ближайшего человека. Обвился вокруг него руками и ногами, чисто четырьмя змеями, повалил его на землю и тут же прыгнул на следующего.
Некоторое время спустя Фицко стоял один перед открытыми воротами замка. Он трясся в бешеном хохоте, который катился вслед за бегущей толпой, точно мутный, грязный поток.
— Скажи, Фицко, неужто и впрямь продался дьяволу, — спросил его Павел Ледерер, — раз у тебя такая силища и везение?
— Дьяволу, думаю, я не надобен. Сколько раз взывал к нему, а он не является, и все. Я бы, конечно, продал ему душу, ей-ей! Так что скажи ему об этом, если с ним встретишься, хе-хе-хе!
«Один из нас должен исчезнуть!»
Когда в замке все стихло, Фицко направился к конюшне, держа в руке фонарь. Оглядевшись, тихо открыл дверь. В конюшне, чистотой и уютом превосходившей все жилища господских подданных, на золотистой соломе лежал, растянувшись, Вихрь. Фицко, злобно ухмыляясь, подошел к нему и со всей силой пнул в бок.
— Вот тебе! Хотя я бы лучше пнул твою хозяйку за то, что велела меня выдрать.
Вихрь дернулся, но у него уже не было сил встать на ноги и увернуться от пинков. Он лишь дергался на соломе и таращил на Фицко стекленевшие глаза.
— Ну хватит, уже нога заныла. Мне бы столько золотых, сколько я отвесил тебе тычков! Ну, бедолага, не гляди так печально, хмуро. Ведь эти пинки для тебя что лекарство. Лекарство против жизни, ха-ха-ха!
Потом он приподнял голову коня и насыпал в рот порочила, черного как мак. Вихрь сглотнул его и бессильно свесил голову. Фицко уселся на край желоба.
— Лучшее лекарство даю тебе, Вихрь. Ей-богу, поможет! Это последняя, самая сытная порция!
Вихрь лежал без движения, йотом дернулся, стал извиваться, раз-другой вскинул ноги, захрипел, тараща глаза, на морде у него выступила иена. А Фицко наблюдал отчаянную борьбу Вихря со смертью с горящим взглядом и выражением нечеловеческой радости. Борьба лошади, принесенной в жертву его мести, длилась недолго.
