Сгрудившиеся полукругом люди оглянулись, холодея всем телом. Анна побледнела и чуть не потеряла сознание. Каким образом удалось горбуну выбраться из запертой конюшни? Откуда он идет?
— Эй вы, безмозглое племя! — кричал он. — Попались на крючок глупой ведьмы. Сама отравила Вихря, а вину на меня валит, потому что невзлюбила меня и хочет от меня избавиться. Пропустите!
Тесный полукруг, выстроившийся перед дверью конюшни, распался. Мужчины и женщины испуганно отскакивали, видя перед собой горбуна. На нем были одни брюки, словно в спешке он не успел одеться. Верхняя половина тела была обнажена, и его вид вызывал и в мужчинах и в женщинах ужас и отвращение. Выемка запавшей груди была столь велика, что в нее поместился бы целый арбуз, резко выступавший горб был покрыт густой растительностью — хоть косы заплетай.
Он медленно приближался к Анне, а та стояла точно каменная. Опомнилась она лишь тогда, когда он был уже на расстоянии одного прыжка от нее.
Она поняла: настал ее последний час. Да, один из них должен исчезнуть. Так пусть это будет Фицко! Сжав изо всех сил ручку мотыги, она размахнулась, чтобы ударить его по голове. Когда орудие засвистело в воздухе, толпа вскрикнула. Но горбун поймал мотыгу у самой головы, вырвал ее из рук женщины и прорычал:
— Прежде чем я размозжу тебе башку, признайся, кто отравил Вихря!
— Ты, ты! — завизжала она, в отчаянии озираясь, куда ей податься. И вдруг ее осенило. В конюшню! Только туда! Встанет у самой двери, а пока он будет искать ее во тьме, вышмыгнет и прихлопнет дверь — горбун снова окажется в ловушке.
Едва она успела нырнуть в конюшню, как мотыга врезалась в косяк точь-в-точь на уровне ее головы и взорвала мертвенную тишину пронзительным лязгом.
Горбун, словно раскусив умысел Анны, остановился на пороге конюшни и позвал ближайшего гайдука:
— Запри за мной дверь!
И только потом вошел и вытянутыми руками стал шарить в темноте. Анна с затаенным дыханием вжималась в стену, слушая бешеный стук собственного сердца.
Она напряженно следила за направлением шагов Фицко, а чувствуя, что он приближается к ней, бесшумно пятилась, точно ласка.
Снаружи все обратились в слух: поначалу ничего не было слышно, но вскоре прозвучал победный возглас горбуна:
— А, вот ты где, мерзавка!
Потом они услышали шум борьбы, падение тел, неразборчивые выкрики, выдававшие злобу Фицко и смертельный страх Анны.
Минутой позже снова наступила тишина. Горбун одной рукой крепко сжимал ноги Анны, а другой — ее горло. Она была целиком в его власти и осознавала, что спасти ее может одна только мольба.
— Пожалей, Фицко, — смиренно взмолилась она, — и я всегда буду исполнять любое твое желание. Любой твой приказ!
— Так я тебе и поверил, хитрая ведьма! — зашипел горбун. Их разговор был недоступен и самому изощренному слуху.
— Ради Всевышнего, сжалься надо мной!
— Не верю и тебе, — процедил он сквозь редкие черные усы, — и все же дам тебе еще одну возможность. Если ты прилюдно признаешь, что сама хотела отравить пастора и погубила Вихря, обещаю сохранить тебе жизнь.
Дверь отворилась, и любопытные отступили подальше, чтобы не оказаться рядом с горбуном.
— Теперь послушайте, люди, кто отравитель! — воскликнул он голосом, исполненным достоинства. И, слегка зажав глотку женщины, прошипел: — Говори, Анна Дарабул!
— Признаюсь, что хотела отравить пастора и Вихря тоже я отравила. А вину хотела свалить на Фицко…
Анна Дарабул прохрипела это как можно громче, но сообразила, к каким последствиям приведет прилюдное признание, которое спасает ее лишь от немедленной смерти. Она отчаянно завизжала, пока горбун снова не сжал ее горло.
— Вы слыхали? — крикнул он.
— Слыхали, — прогудел ответ.
— Так подохни, ведьма, прежде чем успеешь всех нас отравить, — заорал Фицко голосом, хриплым от возбуждения. Он протянул к горлу Анны и вторую руку и обеими сжал его, будто железным обручем.
Охваченная смертельным ужасом, чувствуя дыхание смерти, она попыталась еще что-то сказать, но Фицко стал ее душить. Стиснув зубы, он сдавил ей горло и злобно следил, как синеет ее лицо, как вылезают из орбит маленькие глазки и из морщинистого, кровью налитого беззубого рта вываливается язык.
— Вот сейчас один из нас и исчезнет, чертова ведьма! — тихо прозвучали напутственные слова горбуна.
Безмолвно и недвижно смотрели люди, как человек убивает человека. Ни в ком не было ни следа жалости. Лишь дети кричали и плакали. Возможно, только они и ощущали, какое в эту минуту совершается злодеяние.
Позади толпы стоял Павел Ледерер и терзался сомнениями: следует ли ему упреждающим окриком остановить Фицко или бездеятельно наблюдать, как в чахтицком замке одним злодеем становится меньше? Что ж, пусть сгинет!
Сегодня она, завтра остальные — заодно со своей госпожой!
