Ткнув в карту пальцем, она сказала:
– Значит, нам придется найти Мэй до Первоснежа.
Рамсон опустил карту.
– Нужно выбрать что-то одно. Прийти за Мэй в Манеж – это то же самое, что постучаться в дверь Керлана и сообщить ему, что мы здесь. Нам нужно застать его врасплох на Первоснеже.
– Это не обсуждается.
– Синица в руках лучше, чем…
– Речь идет о жизни Мэй – это не обсуждается.
Ана перешла на крик. Потом наступила тишина. На лицо Рамсона опустились тени; в его сощуренных глазах плясали блики языков пламени.
– Ты должна решить, – наконец изрек он. – Чего ты хочешь?
– Исправить свои ошибки. А чего хочешь ты?
– Я уже говорил. Отомстить.
– Кому отомстить?
Ана наклонилась ближе, настойчиво заглядывая ему в глаза. Надо отдать Рамсону должное – он не отвел взгляда.
– Почему те наемники собирались отвезти тебя к Керлану?
Рамсон подвинулся поближе к ней. Они смотрели друг на друга, склонившись над костром, чей жар вился вокруг, как живое существо. Угли мерцали между ними.
– Я не выполнил его поручения. Не выполнил сделку. Теперь ты осознаешь последствия?
Ана ничего не ответила, и Рамсон со вздохом встал.
– Керлан в курсе всего, что происходит на подконтрольной ему территории. Если попытаешься спасти Мэй, рискуешь потерять алхимика. Подумай об этом хорошенько.
Прежде чем выйти из храма, он остановился.
– И, Ана, запомни мои слова. Ты не бог. Ты не император. Ты не можешь спасти всех. Так что выбери то, что лучше для тебя.
– Куда ты собрался? – спросила Ана.
– Очистить свою душу.
Она смотрела ему в спину, и вдруг ей захотелось, чтобы он остался. Тишина давила, и казалось, что храм, каменные фигуры, вырезанные на стенах, за ней наблюдают.
Ана стала рассматривать рельефы. Должно быть, когда-то они были покрыты позолотой и серебром, украшены лазуритом и изумрудами, но мародеры давно забрали все ценное из заброшенного храма. И тем не менее он был прекрасен. Вызывал благоговейный трепет.
Как всегда, Ана съежилась под внимательным взором богов, остро ощущая свою сущность. Монстр. Ведьма. Деимхов. Она до сих пор слышала крики – напоминание о том далеком дне на Зимней ярмарке в Сальскове. Она тогда сидела не шевелясь в лужах пролитой крови, показывая всем, что они были правы насчет ее. Чудовище.
Но какая-то часть Аны – крошечная часть – тянулась к свету, жаждала справедливости и добра. Огонек надежды зажгла в ней ее тетя много лет назад, сказав всего одну фразу.
Они находились в подобном храме, над занесенной снегом землей сияла луна, освещая холодными лучами свежую могилу ее матери. Ане было восемь лет. Она встала на колени у статуи четырех богов, казавшихся суровыми и бескомпромиссными. Она дотронулась до мрамора, на котором было высечено изображение ее матери: длинные ресницы, отбрасывающие полукруглые тени на высокие скулы, густые локоны – изображение казалось наполненным жизнью. Проводя пальцами по изгибу лица мамы, Ана поняла, что единственное, что не удавалось передать мрамору, – это богатый оттенок ее кожи и сияние улыбки, делавшей окружающий мир светлее, когда она была жива.
Пальцы Аны снова и снова пробегали по чертам холодного белого лица. Из глаз капали слезы.
Прошел всего месяц, но без матери сковавшая Сальсков зима казалась ей холодной и суровой, со своим колким равнодушным снегом.
– Почему? – тихий сиротливый шепот Аны, обращенный к мраморным богам, завис в воздухе. – Почему вы забрали ее?
Они упрямо молчали. Возможно, боги действительно не слышали молитв аффинитов.
На ее плечо опустилась теплая ладонь, и Ана подскочила. Она быстро утерла слезы, прежде чем повернуться.
На нее смотрели спокойные светло-карие глаза великой графини. Спустя пару секунд Морганья заговорила.
– Твоя мать была очень важным человеком в моей жизни, – прошептала она, и Ана нисколько не сомневалась в искренности ее слов.
Мама встретила Морганью много лет назад в одной из деревень. Последняя была побита и истерзана людьми, которые похитили ее из детского приюта и издевались над ней. Мама забрала Морганью во дворец, и со временем они стали близки, как сестры.
– Твои молитвы помогают?
Даже спустя столько лет Морганья говорила тихо и осторожно, ее голос сохранил воспоминания о прошлых лишениях.
Ана замялась.
– Я не… Они не… Не думаю, что…
– Ты не думаешь, что они слышат твои молитвы.
Слова были сказаны мягко, но ранили больнее ножа. Ана, склонив голову, стыдливо промолчала.
Морганья заправила прядь волос Аны за ухо. Так же делала мама, и от воспоминаний Ане захотелось расплакаться.
– Я раскрою тебе тайну, – продолжила графиня. – На мои они тоже никогда не отвечали.
– Но ты не…
Ты не аффинитка.
Морганья приподняла подбородок Аны, чтобы заглянуть ей в глаза.
– Между тобой и мной нет никакой разницы, Анастасия, – проникновенно сказала она. – Многолетнее молчание богов стало для меня ответом.
Во взгляде Морганьи мелькнула сталь.
– Они не обязаны совершать для нас чудеса, Кольст принцесса. Нет, маленькая тигрица, мы сами должны уметь постоять за себя.
Тетя назвала ее прозвищем, придуманным матерью, и на глазах Аны выступили слезы. Сглотнув ком в горле, она повторила тихим, но уверенным голосом:
