Но сейчас таких не увидишь, особенно с почти полуметровой бахромой. Бахрома достигала сугробов, будто шлейф светских дам. Их почему-то называли «кашемировыми», хотя толщины они были неимоверной. Накинутые поверх кацавеек – вполне заменяли шубу.
Странно, но Новый год в деревне не отмечали, хотя самогон мужики гнали и пили всю зиму. А вот выборы были праздником Большим и обязательным.
Во-первых: буквально за день-два смолкали собрания ибо приходила «бумага из району», где всё доподлинно расписано. И даже «кому сколько сверх трудодня».
Хотя по подсчётам колхозников должно быть изрядно более тех самых «сверх трудодня». Но муку молоть ехали все: теперь мука становилась СВОЕЙ. Церкви в деревне не было и вера в бога проявлялась разве что на похоронах, семейных ссорах, а то и просто пьянках. А вот что чтили в каждом дворе, так это Пасху, Троицу, Покрова и Рождество. С Пасхой дело ясное: её и сейчас куда как с размахом гуляют.
Рождество – худо бедно помнят все любители гаданий А вот Троицу напрочь забыли. Её безошибочно определяли по появлению сизофиолетовых майских жуков. И все шли в лес и поле. Ловили жуков десятками и рвали душистую богородскую траву. Веток берёзовых ломали по возу и устилали ими в хате всё: пол, потолок и стены, непременно окна. Изба превращалась в лесную чащу с жужжащими повсюду майскими жуками. По деревне водили хороводы, а к ночи жгли костры. Мы играли в лапту на поле, «раскуй цепи» и в догонялки.
А утром следующего дня играло солнце и его выходили смотреть даже сосунки.
На Покрова, ясное дело – играли свадьбы: «Покрой зима землю снежком, а девушку – женишком»!
Управился с хозяйством, запасся овощами-мясом, гуляй хоть всю зиму напропалую. Но Троица – праздник души, Богов и любви!
Вот, почитай и все праздники деревень, коих по-настоящему и не стало.
Уже пополудни, когда бабы шли с фермы на обед, им навстречу выбежала целая ватага ребятишек. Хотя с войны и вернулось едва не треть мужиков, но за десять лет население на селе поприбавилось и изрядно. А страна, выбравшись из руин и пепелищ, становилась на ноги. Электричество, радио, трактора, авиация… Всё это утверждалось по стране, но до села всё доходило как нечто невообразимое, чуть ли не фантастическое. И, стоило первому столбу под электропровода и радио появиться у сельсовета, как всё село знало об этом до мельчайших подробностей. Так случилось и тогда, июльским утром 1950 года.
– Летит! Да вона где, гля! Здо-оро-вущий! Ща сядет небось. Поди за котлованом! – орали деревенские пацаны, завидев садящегося, как видно за деревней «кукурузника». Я и Ванька Марков, подтянув штаны, рванули к колхозному саду, на краю которого был вырыт котлован для водопоя деревенской скотины. А уж за ним далеко, сколько видели глаза простиралось ковыльное поле. Не слышали тогда о целинных землях.
А аэроплан и на самом деле сел. Так близко самолёт не видел из нас никто. Разве что в кино, когда приезжала на быках передвижка.
– Вона, сел!! Гришуха, гля, да вон он, за деревами! Здоровущий какой! Ух ты! Да шустрей, ты! Того и гляди, улетит, не посмотрим!
А уж от фермы и конюшни бежали мужики да бабы. Побросали вилы, грабли, подойники… Вчерашние фронтовики шли особняком и степенно. Уж они-то повидали разных чудес на войне, да по заграницам. Вскоре вся деревня была у самолёта.
Даже Шаврак с подельниками не успели похмелиться, хотя бабка Цеделёнчиха нацедила им четверть самогона, как видно дров напилили, что леваки ей ночью завезли. Каким-то образом очутился здесь даже рахитный ребёнок пьяницы Кутюли, 17-й по счёту и по прозвищу «Рюмкин-110». Фуражку ему кто-то для смеха подарил с номером 110.
В деревне фамилии были не в ходу, чаще – прозвища. Нередко и сам имярек не мог вспомнить свою фамилию. Подлинность фамилий могли удостоверить два человека в деревне: председатель и почтальонка.
Между тем чумазый лётчик в кожаном шлеме возился подле мотора, тихо матерясь. Шаврак, не выпуская из рук огурец и бутыль, испрошал авиатора: «Слышь, милай, можа чем подмочь?»
Но «милай» беззлобно послал его подальше. Шаврак даже не обиделся. Ведь с НИМ поговорил сам лётчик и тут же с собутыльниками ушёл «куда подальше» избавляться от похмелья.
А крутнуть винт летун попросил самого здорового из пацанов-Ваську. Но крутнуть с видимым результатом не удавалось много раз, видно не ладилось что в моторе. Мужики, искренне переживая, тут же свернули цигарки «козья ножка» и разом задымили. На что уж авиатор всполошился не на шутку:
– Да вы чё, мужики, охренели! А ну как ковыль займётся, да самолёт пыхнет!! Туши, давай, мать вашу!
Затушили, заплевали, затоптали:
– Ты уж того, паря, извиняй! Малость сглупили.
«Паря» извинил и попросил развернуть самолёт по ветру. Тут Васька и крутанул.
– Есть контакт!», – крикнул лётчик и мотор взревел. Бабы испуганно завизжали и присели, держа подолы. Народ посторонился на всякий случай, даже Васька.
